Глава 14. Дядя Толя

Вот только дома вышло хуже, чем у директора. Семен Аркадьевич хотя бы видел в происходящем что-то хорошее, а вот мама…

Она прочитала повестку несколько раз, и с каждым разом лицо у нее делалось все белее. Весь вид матери говорил о том, что ничего хорошего от слова «комиссия» она не ждет.

— Чего они от тебя хотят, Ромка?! Признавайся! — потребовала она. — Списывал, что ли? Или еще как-то накосячил?

Говорить ей, что дело в том, что я набрал максимум, точно не стоило. Не потому что она не поверила бы, в глубине души каждая мать считает, что ее чадо — лучшее. Но… Да нет, кого я обманываю, Ромкина мать с ее подозрительностью и тревожностью точно не поверит. И, конечно, сейчас она думает о худшем.

— Ничего я не списывал, мам. Сдал сам, своей головой. Обычная проверка. Ну, поговорят да отпустят.

— Ага, щас, держи карман шире… — покачала головой она. — Я с тобой поеду.

— Пусть лучше папа, мам, — сказал я. — Тебе отпрашиваться уже некуда, столько отгулов брала.

Мать еще долго спорила сама с собой, приводя всевозможные доводы, а потом вернулся отец.

Он пришел с разгрузки позже и темнее обычного. Пожалуй, я впервые видел его таким мрачным. Все в семье знали, что ему в порту третий день подряд переигрывали наряды: ночные, где платят, уходили другим, а ему доставались простои. Сам он об этом не рассказывал, но мать с нами делилась переживаниями.

Пробежав глазами по повестке, отец повертел ее, потом аккуратно положил на стол и разгладил ладонью.

— Съездим, Ром, — сказал он. — Подменюсь. Сменщику потом две отдам… Расскажешь им как есть. Сдал сам — значит, сам. Пусть проверяют хоть до китайской Пасхи, без работы не останешься.

Сказал как отрезал.

Ужин прошел в молчании. Таська читала книгу, мать вздыхала, отец думал о своем, а я… Я просто ощущал, как сильны в этом доме семейные узы.

Уже позже, когда отец пошел к телевизору, мать, стоя у плиты, рассказала нам с Таськой, что у него стряслось:

— Отца сегодня Черкасов-старший к себе вызывал.

— Это который начальник грузового района? — уточнил я. — Папаша нашего Игоря?

— Он самый. Отец-то молчит, ты же его знаешь, но это уже по порту гуляет, люди рассказали. — Бросив быстрый взгляд на дверь, мать понизила голос. — Неверова эта, мамаша горластая, у Черкасова в конторе сидит, табельщицей. И дружат они домами сто лет: дачи рядом, жены подруги. Вот она ему и нажаловалась: гончаровское отродье, мол, сына ее изувечило, а как люди пришли по-хорошему поговорить, их за дверь выставили. Черкасов отца вызвал и велел «унять своего хулигана», а еще чтоб сходили к Неверовым извиниться. Люди, мол, уважаемые.

— А отец что?

— А что отец… — вздохнула она. — Отказался, конечно. Сказал: пацаны сцепились, пацаны и разобрались, а извиняться Гончаровым не за что. Ну и вот… С завтрашнего дня его на старый кран переводят, к дальнему пирсу. Там работы вполовину и наряды копеечные.

Вспомнилось, как мать Руслана грозила нам его дядей. До дяди, я так понимаю, мы еще не дошли, зато у мамаши Неверовой нашелся друг-начальник. И заявление городовому они, выходит, писать передумали: зачем бумага, когда есть телефон? Городовой стал бы разбираться, кто прав, а наряды вопросов не задают. На то Черкасов и начальник.

Получалось, что мой удар на Косе оплачивал теперь отец. Своими сменами. И ведь молчал, ни словом меня не попрекнул.

С Черкасовым-старшим надо будет что-то решать, понял я. Не сейчас, так после вторника.

— Тебя, между прочим, сегодня спрашивали, — сказала Тася. — Какая-то девочка из твоего класса. Высокая такая, с темной косой. На молодую училку похожа, строгая-я-я! Подловила меня у подъезда, когда я в магазин бегала, сказала, что вы вместе учитесь.

— И что сказала?

— Спросила: «Ты же сестра Гончарова? Правда, что его в область вызывают?» Я сказала: не знаю. Она кивнула и ушла… Так кивают, когда им говорят то, что они уже знают. Красивая, кстати. Для училки.

Кира Ясенева, больше некому. Выходит, весь город назначил чемпионкой ее, а она уже откуда-то знала и про меня, и про вызов в область. Причем ко мне не подошла, а подловила у подъезда сестренку. Не захотела показывать интерес? Похоже на нее. Только вот откуда она узнала про вызов, я не представлял.

Забрав повестку со стола, я ушел к себе и, обдумав, чего хочу, сделал запрос системе.

По запросу доступно:

— Досье: состав комиссии (зафиксированные факты). Стоимость: 6 часов мигрени.

— Аренда компетенции: переговоры высокого уровня, 4 часа. Стоимость: 3 суток заикания.

Оформить заказ?

Заикание. Опять? Да еще и кому? Переговорщику! Перед самым собеседованием! Либо стоимость определялась совершенно рандомно, либо с той стороны сидел реально какой-то приколист. Ну и садист заодно.

Я прикинул. Досье — вещь полезная, потому что знать, кто будет сидеть напротив, — половина дела. Переговоры — тем более. И оба товара были мне не нужны.

Все, что у комиссии на меня есть, основывается, помимо абсолютного результата, на излишне идеальных чистовиках. И если я приеду туда, обычный троечник провинциальной школы, и начну перед ними красноречиво петь… Нет, в этом случае потопит меня не то, чего я не умею, а то, что умею слишком хорошо. Проблема в том, что навык будет заемный, а потому при последующих беседах я посыплюсь, да и те, кто знал меня раньше, сильно удивятся складности речи.

Нет, им нужен живой человек с привычкой отвечать за свои расчеты и умением сознаваться в ошибках. Этого добра в «Магазине» не продавали.

— Нет, — сказал я вслух. — Целее буду.

Окно мигнуло и свернулось:

Запрос закрыт.

Предложения перемещены в раздел «Отложенные».

А я задумался. Цены система назначает пока нелепые, но что будет, когда я перестану надеяться на себя? Четыре часа переговорщика — на этом ведь карьеру не построить. Значит, нужен постоянный навык, а такой система может и не продать. Просто будет раз от раза поднимать цену, когда я окончательно подсяду на ее помощь.

Короче, вопросы у меня к системе были, и много, но после Косы я себе твердо пообещал, что сначала инвентаризация, потом стратегия на жизнь в целом и ближайшее будущее в частности, и только после этого торговля с безумной лавочкой. Задавать вопросы надо, когда готов услышать ответ, а я готов не был. Сначала вторник. По одной проблеме за раз.

Стоило так подумать, как в дверь позвонили: три коротких звонка, один длинный.

— Кого там черти носят? — удивился отец.

— Толик! — обрадовалась мать и пошла открывать.

Про Толика я уже слышал, это был ее брат, а нам с Таськой, стало быть, дядя.

В дверь дядя Толик вошел боком, потому что иначе не пролезал его толстый, распухший портфель, для верности перетянутый бечевкой. Сам он был легкий, быстрый, с чубом на манер Витькиного.

— Оль, я на минуту, — сказал он с порога. — По делу.

— Садись есть, — сказала мать. — Знаю я твое «на минуту», до полуночи заболтаешь.

За чаем Толик выдержал ровно полторы минуты светской беседы: про здоровье, про экзамены, «слышал, слышал, весь город гудит, не про тебя ли часом, ха-ха!» — и придвинулся ко мне вместе со стулом.

— Ромка, тут темка есть, — сказал он, покосившись на мать. — Мини-диски. Знаешь, что это? Ну вот. Есть человек в Новосибе, отдает партию. Диски с записью, эстрада, все как положено, в магазине такой семь рублей стоит. Семь! А он отдает по три пятьдесят. В два раза дешевле, Ромка! Я беру пятьсот штук, продаю хоть по пять — и это же почти сто процентов навара!

— Толик, — сказала мать от раковины не оборачиваясь. — Я тебя умоляю.

— Оль, я не с тобой разговариваю, а с молодежью! Молодежь понимает! — Он повернулся ко мне за поддержкой. — Ну, голова? Скажи ей!

Отец допил свой чай, сказал Толику «ну-ну» и ушел к телевизору. Как я понял, эти двое друг друга не переваривали.

— А почему он отдает по три пятьдесят то, что стоит семь? — спросил я.

— Затоварился он оптом! Расширяется! Ему обороты нужны!

— Что на дисках?

— Эстрада, я же говорю! Сборники! Наши, союзные, все официально!

— Сборники, которые не продались в Новосибирске, дядь Толь. Ну и кому ты их продашь здесь и где? С рук, без магазина, без гарантии. Деньги чьи?

— Свои плюс Севины, — чуть тише сказал Толик. — Сева с рынка дает под небольшой процент…

Дальше можно было не спрашивать, но я спросил про процент. Толик его назвал, и мать у раковины выразительно загремела кастрюлей. Я прикинул цену закупки, Севин процент, торговое место и сезон. Летом у моря торговля идет, но к осени отпускники разъезжаются, а сборники, на которые никто не польстился в большом городе, у нас не возьмут тем более.

— К октябрю прогоришь, дядь Толик, — сказал я. — К середине. Числу так к пятнадцатому будешь должен Севе больше, чем вложил.

За столом стало тихо. Таська, которая ради приличия перед дядей пришла на кухню читать свою книжку, «Сто лет тому вперед» того же Булычева, на кухню, удивленно подняла глаза.

— Вот так прямо к пятнадцатому? — восхитился Толик, готовясь взорваться хохотом.

— Плюс-минус неделя, — уточнил я.

Толик секунду смотрел на меня, а потом все-таки захохотал и хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки.

— Слыхала, Оль? Ну голова-а! По числам расписал! Не, Ромка, тут ты не в теме. Дело верное, человек надежный, я его почти лично знаю… О! Чуть не забыл.

Развязав бечевку, он покопался в портфеле и выложил на стол плоскую коробочку. Мини-диск. Обложка глянцевая, море, чайки и золотые буквы: «Звезды юга. Выпуск 3».

— Племяннице, — торжественно сказал он Тасе. — Первой из всего города! Слушай на здоровье.

— У нас плеера нет, — сказала Тася.

— Будет! — не смутился Толик. — Занесу по себестоимости. Ты, главное, диск не потеряй, он теперь редкость… Оль, а чай еще есть? И чего-нибудь к чаю сообрази.

Ушел он, как мать и предсказывала, ближе к полуночи, все с тем же портфелем и с верой в человека из Новосибирска.

Мать закрыла за ним дверь, постояла и сказала:

— Не вздумай давать ему денег, Ромка. Ни копейки.

Я твердо пообещал не вкладываться. Вряд ли ему помогут мои сбережения.

А ночью мне не спалось, никак не отпускала одна мысль, сколько я ее ни гнал.

Встав, я зажег лампу и снова взял повестку, в которой было написано: «При себе иметь письменные принадлежности».

Работы мои они уже видели, черновики щупали. Очевидно, теперь им хотелось посмотреть на руку, которая все это написала. Ну а что, посадят за стол, дадут задачу и скажут: «Решайте, Гончаров, не стесняйтесь, мы тут постоим».

Что ж, решим, раз так. Благо время на повторную подготовку дали до вторника.

***

Все пять дней до вторника я готовился к собеседованию единственным способом, который у меня еще оставался: собственным умом.

Логика у меня была простая. Купленный математик съехал из моей головы еще шестнадцатого июня, после экзамена, вместе с окончанием аренды, а покупать его по новой было нельзя. Лучше выучить то, что в резервном варианте.

Я достал учебники, Ромины и библиотечные, и все эти дни гонял себя по кругу: синусы, окружности, подобие треугольников. Гонял, чтобы во вторник за столом сидел человек, который умеет думать над задачей, а не вспоминает, с какой стороны у нее начало.

Утренние зарядки с пробежками я, кстати, не бросил, потому что голова после этого работала заметно веселее. Дело шло туго, со скрипом, зато каждая решенная задача была моя, от первой строчки до последней. Отвык я от этого ощущения.

Мать за дни до комиссии окончательно уговорила себя, что со мной просто поговорят и отпустят, но гладила мою рубашку так остервенело, словно от стрелок на рукавах зависел приговор. Отец о своей подмене на работе доложил одним словом: «Договорился».

А Таська, заглянув ко мне накануне комиссии и увидев на столе библиотечный задачник, только хмыкнула:

— Нормальные люди, Ромка, после экзаменов конспекты сжигают. А ты новые в дом тащишь.

— Так я и не претендую на нормальность, Тась, — сказал я. — Мы с тобой оба как с Луны свалились, тебе не говорили?

— Хоть не отпираешься, — одобрила она и ушла к себе.

Во вторник мы встали затемно. Автобус в область уходил в шесть сорок, а мать подняла нас в пять.

— Мало ли что, — сказала она, пресекая мое сонное ворчание.

Сборы отец взял на себя еще с вечера: выписал на бумажку оба рейса, наш и запасной девятичасовой, и сложил в старую полевую сумку хлеб, сало, два яблока, бутылку воды, а сверху сверток с материными пирожками. Мои документы он проверил по одному, паспорт и повестку, и вернул мне.

— В нагрудный лучше положи, — сказал он. — Не в брюки, а то выпадут.

Мать напоследок сунула мне носовой платок, и я не сопротивлялся, потому что ей так было легче. У двери она быстро и стеснительно меня перекрестила. Я и не знал, что она это умеет.

— Расскажешь все как есть, Ромка, — сказала она. — Сдал сам, пусть хоть запроверяются.

До областного центра ехали мы часа три. Отец сидел у окна, смотрел на степь и молчал, а где-то на полпути вдруг сказал:

— Ты там начальства не бойся, Ром. Они тоже люди. Говори как есть.

— Угу, — сказал я.

Весь отцовский совет уместился в два слова: не бояться и не врать.

Областной центр встретил нас жарой и троллейбусами. Управление Госкомиссии размещалось в сером здании с колоннами. В вестибюле дежурная тетка в синем халате сверила мою повестку с журналом и выписала бумажный пропуск.

— Сопровождающим наверх нельзя, — отрезала она отцу. — Ожидайте здесь.

Он спорить с порядком не стал. Взял у меня повестку, разгладил и вернул обратно. Пока я расписывался за пропуск, успел выяснить у дежурной все, что считал нужным: где кабинет двести четырнадцать, долго ли у них обычно беседуют, работает ли тут буфет и во сколько уходит последний автобус на Светлогорск.

— Иди, Ром, — сказал он мне. — Я тут посижу.

И он основательно, надолго уселся на скамью у окна.

Кабинет двести четырнадцать нашелся в самом конце коридора, за дверью, обитой коричневым дерматином, и я постучал в нее ровно в десять.

В кабинете сидели трое. Старший — седой, в очках с толстыми стеклами — посередине. Слева от него устроился второй, плотный и круглолицый, с портфелем на коленях. А третий, самый молодой, ерзал с краю над раскрытой папкой и писал, не поднимая головы.

Начал не старший, а второй. Не поздоровавшись, он поставил портфель на стол, щелкнул замками и буднично предложил:

— Давайте упростим друг другу утро, молодой человек. Вы говорите, у кого приобрели материалы, и мы расходимся по-хорошему. Область большая, вы у нас не первый такой «вундеркинд». А уж по всей стране сколько их ловили… Пока ни один не смог подтвердить результат.

— Ну, с таким абсолютом на моей памяти Гончаров первый в области, — сказал старший, не поднимая глаз от бумаг. — И не постеснялся же, а? Хоть бы помарочку допустил ради приличия, нет! Совсем стыд потеряли! Ладно, начнем по порядку.

На пиджаках у всех троих были одинаковые значки: синяя эмаль, белая книжка и буквы ГКИ, Госкомиссия Испытания. Ни погон, ни петлиц. Похоже, контора гражданская, но с полномочиями.

— Гончаров Роман Петрович? — спросил старший, заглянув в бумагу. — Проходите, садитесь. Разговор у нас с вами будет долгий, но, надеюсь, мирный.

Начали они действительно почти доброжелательно. Спрашивали про школу, про подготовку: когда начал заниматься, по каким пособиям, сколько часов в день. Говорил я правду, но не всю, как учил один опытный завхоз. Готовился ночами? Правда. Составил себе план по темам и шел по плану? Тоже правда. А про то, у кого этот план куплен и чем оплачен, вопросов мне не задавали, и сам я навстречу не шел.

— После травмы… — прошелестел круглолицый, листая папку. — В мае вы пережили… э-э… несчастный случай на воде. После этого, по словам ваших педагогов, ваше отношение к учебе резко изменилось. Чем объясните?

— Времени свободного стало много, — сказал я. — Пока в больнице лежал, много думал о будущем, о себе. Решил, что пора браться за ум.

— И тем не менее на пробнике взяли всего триста шесть баллов. Как же так?

— Так пробник я писал до того, как все решил. Вы сверьте даты.

— Так там до Испытания оставалось всего ничего. Хотите сказать, за неделю изучили всю школьную программу?

— Не всю, — мотнул я головой. — Только те темы, где были пробелы.

Круглолицый недоверчиво хмыкнул и что-то пометил у себя. Претензий к моим словам у него не было, у него были претензии ко всей моей биографии, к слову, абсолютно чистой. Уверен, что личное дело, журналы и прочие характеристики они уже перечитали до дыр.

Сняв очки, старший протер их платком и посмотрел на меня.

— Роман Петрович. Давайте я вам скажу прямо, а вы уж не обижайтесь. Результат ваш — первый в истории Испытания. Около пяти сотен баллов набирали, конечно, многие, Родина наша щедра талантами. Но так или иначе где-то балл-другой терялся, и абсолюта не получалось. В общем, таких результатов, как у вас, пока не было. И когда чего-то не было никогда, а потом оно вдруг появляется, наша обязанность — проверить. Потому что в том же Новосибирске в такие чудеса не верят. Скажут, что чиновники просто решили область свою прославить, и вытащат вас уже на Всесоюзное Испытание. А это вам еще предстоит, вы уж поверьте. Туда всех с результатом выше четырехсот восьмидесяти баллов отправляют на подтверждение.

— Пусть вытаскивают, — сказал я. — Подтвердим.

— А вот здесь я бы не забегал вперед. В ваших работах нас смущает одно обстоятельство… — он выложил на стол лист, — вернее, его отсутствие. В пяти чистовых работах ни одного исправления. Мы показывали графологам: почерк ровный, темп ровный, нажим ровный. Так пишут очень уверенные люди. Или… А вот тут слушайте внимательно, Роман. Так пишут, когда переписывают с готового.

— Или те, кто черновик доводят до конца, а чистовик просто переписывают, — сказал я. — С собственного черновика. Он у вас тоже есть, и исправлений там хватает.

— Есть, — согласился старший. — И черновики ваши мы читали внимательно. Живые черновики, правдоподобные. В том и загадка, Роман Петрович: черновик пишет один человек, ищущий и ошибающийся, а чистовик будто другой. Машина, а не человек. Вот мы и хотим посмотреть на третьего: который сядет сейчас перед нами и будет решать. Вы не против? Мы можем предоставить вам время на подготовку… — Он переглянулся с круглолицым, и тот кивнул. — Или вы можете отказаться, но тогда мы будем вынуждены аннулировать ваш результат с пересдачей через год.

— Давайте задачи, — сказал я.