Глава 15. Семью восемь

— Так, к делу… — сказал старший и вдруг спохватился: — Хотя погодите, Роман.

Двое других удивленно на него посмотрели, а он продолжил, глядя на меня:

— Мы ведь вам не представились, непорядок. Столяров, Ефим Борисович, председатель выездной комиссии. — Он кивнул на круглолицего. — А это эксперт Гладышев Алексей Алексеевич. Протокол ведет секретарь комиссии Берштейн Натан Давидович. Теперь к делу.

Столяров раскрыл папку и с полчаса гонял меня по всем пяти предметам вразнобой: даты по истории, определения по физике, о чем писал сочинение и почему об этом. Отвечал я как умел, где твердо, где со скрипом, и их это, похоже, устраивало.

— С устной частью понятно, — подвел черту Столяров. — Письменно гонять вас по всем пяти — только время терять, да и сочинение второй раз не пишут. А вот математика — разговор отдельный. По ней у вас самая невозможная из пяти работ. Ее и посмотрим.

Мне выдали десяток листов чистой бумаги и три задачи, отпечатанные на машинке: одна по алгебре, с параметром, одна тригонометрическая, а третья — по планиметрии, окружность с касательными. Похоже, составляли специально к сегодняшнему числу.

— Во времени не ограничиваем, Роман, — сказал Столяров, усаживаясь поудобнее. — Черновик, чистовик — как привыкли. Мы посидим.

— Мы никуда не торопимся, — подтвердил Гладышев и сложил руки на портфеле.

Достав отцовскую ручку, я снял колпачок и придвинул первый лист.

Решал я вслух, как было задумано еще дома: пусть слышат весь ход рассуждений, а не только видят результат. Я проговаривал условие, крутил его так и сяк, комментировал:

— Здесь напрашивается замена. Посмотрим, куда она нас выведет… Нет, не туда. Откатываемся.

— Вы всегда вслух решаете, Роман? — поинтересовался старший.

— Дома — про себя, — сказал я, не отрываясь от листа. — А тут подумал, что вы же на меня в процессе хода мысли посмотреть, наверное, хотите. Ну так смотрите.

— Резонно, — согласился старший и, повернувшись к молодому, добавил: — Натан Давидович, вы пишите, пишите. Такие вещи протокол не испортят.

С параметром я уперся в тупик, посидел в нем, поскреб ручкой ухо и выбрался на глазах у комиссии.

— Заблудились, Роман Петрович? — не без удовольствия спросил Гладышев.

— Заблудился, — согласился я, зачеркивая полстраницы. — Бывает. Сейчас исправлю.

Он хмыкнул и ничего не сказал, но наблюдал так, словно болел за меня, а когда я нащупал верное решение, облегченно выдохнул. Меня это приятно удивило. Значит, кто-то здесь на моей стороне и все-таки есть шанс прославить область на весь Союз.

Тригонометрию я ковырял дольше всего. Формулы после зубрежки в голове держались, вот только каждую приходилось вытаскивать с усилием, а не ловить на лету, как тот арендованный.

— Приведение… — проговорил я. — Так, знак смотрим по четверти. Минус.

На середине я замолчал, потому что на разговоры перестало хватать головы, и в кабинете стало по-настоящему тихо, лишь скрипели моя ручка да берштейновская.

— Может, чаю, Ром? — вдруг спросил старший. — Буфет у нас тут приличный.

— Потом, Ефим Борисович, — сказал я. — Спасибо. Я сейчас формулу приведения держу в голове. Отвлекусь — расплескаю.

— Держите, держите, — покивал старший.

Старший с круглолицым вполголоса завели непротокольный разговор. Обрывки долетали сами:

— …глядите, опять зачеркнул…

— …и пусть себе зачеркивает…

Оба ждали, пока я справлюсь со своими знаками.

Круглолицый Гладышев тем временем томился, потому что ловить меня было не на чем.

— А почему замена именно эта? — зашел он с одного бока. — Есть же короче.

— Короче — это когда знаешь дорогу. А я, Алексей Алексеевич, не знаю, а ищу. Вон, полстраницы зачеркнул, видите?

— Это мы видим, — сухо сказал он и что-то пометил у себя.

Его пометок я уже не боялся: чем гуще у меня выходило зачеркнутое, тем меньше оставалось от версии про переписанное с готового.

— А в каком пособии вы такое видели? — зашел он с другой стороны.

— Ни в каком.

— Черновик у вас неопрятный, Роман Петрович, — упрекнул Гладышев. — Комиссии ведь сдавать.

— Так на то он и черновик. Перепишу начисто, когда пойму, что переписывать.

И почерк — писал я, разумеется, скорописью. Строчка шла ровно, и на середине первой задачи я поймал взгляд круглолицего. Он смотрел не на решение, а на то, КАК я пишу.

Планиметрия осталась на сладкое. У окружности с касательными половина решения сидит в чертеже. Нарисуешь криво, потом будешь час доказывать то, чего нет. Линейки мне не выдали, так что окружность я выводил от руки.

— Кривовато вышло, — повинился я. — Но… я же вам не черчение сдаю.

— Ну, у нас здесь и не чертежная, — заметил Столяров.

Гладышев на этот раз промолчал.

Дальше пошло по накатанной, и я вел решение вслух, будто экскурсию:

— Касательная перпендикулярна радиусу — значит, вот здесь прямой угол… Отрезки касательных из одной точки равны, вот они… А вот и подобные треугольники, они нам остальное сами отдадут.

На середине экскурсии я поймал себя на том, что мне нравится. Соскучился. Формулы я зубрил до одури, а тут наконец была работа почти по профилю: смотришь на фигуру, и она помаленьку начинает отвечать.

На этом самом месте Гладышев спросил меня под руку:

— А на экзамене у вас задача семнадцать была решена в пять строк. Изящно и нестандартно. Как вы к этому пришли?

Врать было нельзя, а правду говорить — тем более. Я выбрал третий путь: просто показал.

— Смотрите. — Развернув их же чертеж, я стал рассуждать вслух: — Фигура симметричная, а симметрию грех не использовать: в моей… да в любой инженерной задаче первым делом ищут ось.

— Инженерной? — удивился Гладышев.

— А я не говорил, что хочу стать инженером?

Они переглянулись, Столяров покачал головой, а я продолжил:

— Ну вот, говорю. В общем, на экзамене я сразу увидел подстановку, повезло. А сейчас вот вожусь при вас четверть часа, и никакого изящества. Сплошная пахота.

Они переглянулись, но кивнули, ведь и правда ход моих мыслей был понятный и родился при них.

А на последнем шаге последней задачи я ошибся.

Не нарочно и без всякой хитрости. Наверное, просто устал, из-за чего ошибся в умножении и получил в ответе ерунду.

— Тьфу ты… — Зачеркнув строку, я пересчитал. — Семью восемь — пятьдесят шесть, а не сорок восемь. Облажался. Прошу прощения.

И тут они снова переглянулись, а старший вдруг улыбнулся самым уголком рта, но я заметил.

Листы у меня забрали, и молодой не глядя подшил их к делу. Старший посмотрел на часы:

— Что ж, Роман Петрович…

— У меня вопрос, — сказал я. — Можно? Не о себе.

Он кивнул.

— У меня в варианте по математике было задание четырнадцать, с параметром. Так вот, в условии там ошибка: данные противоречат друг другу. Если читать одним способом — задача решается, если другим — не решается вовсе. Я на бланке написал обоснование и решил оба прочтения. Хотел спросить: мое примечание кто-нибудь прочел? Или его тоже посчитали аномалией?

Стало тихо. Круглолицый перестал листать, а молодой впервые за утро поднял голову от папки.

— Задание четырнадцать проверено комиссией, — осторожно сказал старший. — Составители…

— Составители ошиблись, — сказал я. — И я не жаловаться пришел. Задачу я решил, баллы мне выставили, спасибо. Но условие с браком ушло в тираж, и в других залах сидели ребята, у которых не было привычки перепроверять условие. Они ломали голову над задачей, у которой нет ответа. Это стоит проверить не ради меня.

Старший молча протянул руку, и круглолицый так же молча подал ему из портфеля нужные листы. Дальше в кабинете было слышно, только как скрипит ручка: старший сам считал на уголке листа.

— Так, — сказал он себе под нос. — А если отсюда… тогда так…

Я сидел и не мешал.

Ручка остановилась.

— М-да, — сказал Столяров и снял очки.

Гладышев потянулся к листу, пересчитал за ним и сделался даже не бледным, а серым.

— Почему вы не заявили об этом сразу? — спросил он, отодвигая лист. — На экзамене, наблюдателю?

— Я заявил письменно, — ответил я. — Устно на экзамене заявлять смысла не было. Наблюдатели вряд ли бы поняли проблему и поверили мне. Да и регламент.

— Регламент… — Гладышев выровнял стопку листов, хотя она и так лежала ровно. — Регламент есть, да.

Старший долго смотрел на меня поверх очков.

И тут за дверью зашумело, голоса в коридоре пошли по нарастающей.

— Мужчина! — закричал женский голос. — Туда нельзя! Мужчина, вы куда?!

— Я не мужчина, — ответил кто-то, — я директор школы!

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел потный Семен Аркадьевич в костюме. Под мышкой он держал толстенную папку. Из-за его плеча выглянула дежурная, развела руками и скрылась.

— Мне тут телефонограмма пришла! — выдохнул он с порога, потрясая зажатой в свободной руке бумажкой. — Вызван! Цитирую: «Явиться представителям школы для дачи пояснений»! Явка, правда, на завтра… но я не смог усидеть, ведь Романа-то вы вызвали на сегодня! Прыгнул в машину и к вам! Я по существу дела!

— А вы, собственно… — начал Гладышев, принимая телефонограмму и сверяя ее с чем-то у себя в папке.

— Директор третьей школы города Светлогорска! — воскликнул Семен Аркадьевич, уже открывая папку. — Вот! Журналы, копии, заверено! Вот пробник Гончарова, да, там всего триста шесть, но свои! А вот Испытание его же: пятьсот! Видите подъем, уважаемые?! Я вам как хозяйственник говорю, что такой подъем на пустом месте не бывает, под него нужна база! А базу, — он постучал по папке, — обеспечила школа! И лично я! Я в мальчика верил! Я его, можно сказать, мотивировал материально!

С этими словами он торжественно выложил на стол нашу расписку.

Комиссия читала документ по очереди, и лица у всех троих делались все интереснее. Круглолицый читал дольше всех и под конец даже заглянул на оборот, вот только оборот был чистый. Закончив, Столяров вернул расписку директору, и тот уложил ее обратно в папку.

— То есть вы… — поискал старший слово, — заключили с учащимся пари на результат государственного Испытания?

— Я создал стимул! — гордо сказал директор.

Берштейн записал и это.

Понять Семена Аркадьевича было можно, потому что спасал он разом свою премию, медаль и знамя, а заодно, так уж выходило по бумагам, и меня.

Столяров обвел взглядом директора, меня, круглолицего Гладышева с папкой брака, и я увидел, как он принимает решение.

В итоге протокол подписали все трое. Гладышев оставил росчерк первым и на меня при этом не посмотрел.

— Хорошо, — сказал Столяров, складывая очки в футляр. — Авторство всех пяти работ подтверждено. Оснований для пересмотра результата комиссия не находит. Проверка закрыта. Теперь слушайте внимательно, Роман Петрович. Материалы нашей проверки направляются в Новосибирск, в центральную комиссию Испытания. Там их рассмотрят и примут решение о допуске. Если допустят — первого августа вас вызовут на подтверждение результата вместе с остальными ребятами со всего Союза, кто набрал выше четырехсот восьмидесяти баллов. Повестка придет тем же порядком, через школу. Билеты и проживание, разумеется, будут предоставлены.

— Допустят! — встрял директор. — Как это не допустят?

— А с поступлением в вуз как? — спросил я. — Ждать августа?

— Ждать не нужно, — покачал головой Столяров, убирая футляр в карман. — Документы можете подавать в любой вуз страны. По действующему положению вас могут зачислить условно, до подтверждения. Подтвердите результат — зачисление станет окончательным.

Он протянул руку директору, потом мне:

— Все, не смею больше задерживать, оба свободны. Документы вам вернут в установленном порядке.

У двери директор пропустил меня вперед, и уже в спину, когда я перешагивал порог, Столяров сказал:

— Ром, я тебя поздравляю. Таких результатов Испытание еще не видело. Надеюсь, ты не посрамишь честь области.

— Спасибо, — сказал я, обернувшись, после чего вышел и закрыл за собой дверь.

Внизу отец поднялся со скамьи нам навстречу.

— Закончили, Ром? — спросил он.

— Закончили, пап. Разобрались и отпустили.

— Ну. А я что говорил, — только и сказал отец.

Директор соскучился по слушателям и тут же, в вестибюле, начал заново про базу и про мотивацию.

— А главное, Петр, школа в Гончарова всегда верила!

Отец выслушал ровно до этого места.

— Верила, — негромко, без выражения повторил он. — А в общий зал кто его убирал, Семен Аркадьич? И извинение перед педсоветом кто ему готовил?

Директор открыл рот, закрыл, покосился на меня и занялся тем, что начал укладывать бумаги в папку ровнее, чем было.

На выходе дежурная забрала у меня пропуск, а директору строго сказала:

— А вам, мужчина, все равно завтра к десяти. Раз уж вызваны.

— Приду! — легко согласился Семен Аркадьевич. — Теперь-то чего ж не прийти.

Обратно мы ехали втроем на машине директора, который вызвался нас подвезти. Первый час он без остановки рассказывал отцу, как еще с пятого класса разглядел во мне это самое.

— Он же у вас, Петр, всегда был парень с головой! Я говорил Клавдии Петровне, мол, дайте срок Ромке, он себя еще покажет! Помню, на смотре строя и песни…

— На смотре он в третьем ряду стоял, — сказал отец. — Мы приходили.

— Вот! — ничуть не смутился директор. — В третьем! А почему? А потому что скромность! Скромность и база!

Отец кивал в нужных местах и думал о своем, а на середине дороги, развязав полевую сумку, пустил по кругу материны пирожки. Директор взял два и на некоторое время замолчал, азартно жуя.

— Хороши, — с уважением сказал он потом. — Передайте супруге, Петр: с такой базой в тылу мальчик и не мог не сдать.

Отец повернулся к окну, но я успел заметить, что он улыбается.

Ближе к дому отец задремал, привалившись к стеклу, а директор вполголоса заговорил со мной без своего обычного напора:

— Ты вот что, Ром… Ты, поди, думал тогда, в кабинете: что ж это Аркадьич даже не ахнул? Помнишь? Я тебе акт показываю, там пятьсот из пятисот, первый результат в истории, а я сижу, будто мне сочинение двоечника показали.

— Помню, — сказал я. — Но ничего такого не думал. Скорее всего, вы просто не поверили, что результат честный.

— Нет! — возмутился он. — Удивился я! Просто ахать — это что значит? Ахать — значит не верить. Мол, быть не может, чтобы Гончаров — и сам. А я тебя недоверием оскорблять не захотел. Решил: на то и комиссия, у нее полномочия, пусть разбирается. Разобрались вот… — Он кивнул куда-то назад, в сторону области. — Так что теперь скажу, один раз, и ты запомни. Удивлен я, Гончаров. По-настоящему удивлен. И горжусь.

Я посмотрел на него. Семен Аркадьевич глядел прямо перед собой, и уши у него были красные.

— Спасибо, Семен Аркадьевич.

— Но ты про это в школе не рассказывай, — спохватился он. — Злые языки потом приплетут, что я тебе помогал, а оно нам надо? Оно нам не надо. Не надо же, Ром?

— Не надо, — улыбнулся я.

Дома мать открыла нам раньше, чем отец достал ключи. Похоже, дежурила у окна.

— Ну?! Чем кончилось?! — спросила она с порога, комкая полотенце.

— Разобрались и отпустили, мам, — сказал я. — Все, кончилась проверка.

— Господи… — Мать прижала полотенце к лицу, постояла так секунду и тут же засуетилась: — Мойте руки, я борщ грела два раза. Отпустили они его, видали… А чего тогда столько промурыжили?!

— Порядок у них такой, Оль, — сказал отец, разуваясь. — Пока каждая бумага не подписана, никто не уйдет.

— А спрашивали-то чего, Ромка? — спохватилась мать.

— Задачи решал, мам. Три штуки.

— Полдня на три задачи… — покачала мать головой. — Ироды.

Стол она накрыла, как на большой праздник: оливье, курицу в духовке, неизменные пирожки. Усадила нас всех, а потом разревелась. Таська бросилась ее утешать, ну и я тоже в стороне не остался. Отец просто хмыкнул, потом встал, достал из морозилки бутылку, налил себе и выпил.

— Мам, ну что ты, — сказал я. — Все же кончилось.

— Вот я и реву, что кончилось, — объяснила мать и махнула на меня полотенцем: ешь давай.

Борщ я ел под допрос.

— А какие они из себя? — спросила мать, подперев щеку кулаком. — Старые небось? Сердитые?

— Обыкновенные, мам. В костюмах, с портфелями. Один спрашивал, второй писал.

— Им лишь бы писать! — возмутилась мать. — А кормили вас там, Ромка? Или так, всухомятку?

— Чаю предлагали. У них буфет внизу.

— Чаю! — всплеснула мать руками. — Полдня человека на одном чае держать!

— Оль, его туда не обедать приглашали, — сказал отец. — Проверять вызывали.

— Вот и проверяли бы по-людски, с обедом, — отрезала мать и подвинула мне хлеб. — Хорошо хоть пирожки собрала. Или не дошли пирожки-то?

— Дошли, мам. Директор школы, Семен Аркадьевич, кстати, два съел и похвалил.

— Директор… — Мать выпрямилась. — А этот-то там откуда взялся?

— По своим делам ездил, — сказал отец раньше меня. — По школьным.

Мать посмотрела на него, на меня, вздохнула и не стала допытываться.

— Ром, а чего они вообще хотели? — спросила Таська. — Мучали тебя, мучали. У тебя же каникулы!

— Проверить, сам ли я сдавал экзамены.

— И как, Ромка, намучили что-нибудь?

— Намучили, что я — это я.

— Долго же до них доходило, — фыркнула она и ушла к себе.