Глава 16. Результаты

В общем, так получалось, что про мои пятьсот баллов знали только мы с директором. Для всех остальных — кроме тех, кому по службе полагалось быть в курсе таких вещей, — имена выпускников оставались скрытыми за безликими кодами. Родителям я, понятно, ничего про свой результат говорить не стал. Если Новосибирск подтвердит, тогда и узнают вместе со всеми, а говорить им о таком смысла нет, не поверят.

Со вторника, с самой комиссии, я ждал вестей из Новосибирска, а город ждал списков с результатами Единого испытания.

Город дождался первым.

О том, что результаты вывесят в четверг, третьего июля, все знали еще накануне. Вечером у подъезда соседка с лавочки, тетя Катя, остановила мать и сообщила ей доверительным шепотом, слышным до гаражей:

— Сноха Симоновны сказала, что бумаги из области пришли! С утра будут клеить, представляешь? Такое творится, Оль, такое творится…

Что именно творится, соседка не уточнила.

Разбудил меня грохот в дверь. Не звонок, а именно грохот, словно кто-то ломился всем телом. Пока я искал штаны, мать уже открыла, и из прихожей раскатилось на весь этаж:

— Теть Оль, здрасьте! А Ромка дома? Вывесили! Списки на школе, с семи утра висят! Там та-ако-о-ое!

Спотыкаясь, я рванул к двери. За порогом стоял потный, взмыленный и сияющий Витек. Ждать, пока я умоюсь, он отказался наотрез, так что бутерброд я дожевывал на лестнице, прыгая через две ступеньки.

— Ты пойми, Гончар, — зачастил он по дороге, — там не просто баллы! Там в начале в самом верху стоит пятьсот! Первой строкой, сразу под гербом! Сеструха еще вчера шепнула, да я не поверил. Нарочно не читал… вру, читал, конечно, но ты сам глянь!

У школы было как на пожаре, только веселее. Толпа собралась огромная: выпускники, родители, бабки с бидонами, посторонние дядьки с портфелями и чумазая малышня с мороженым и сладкой ватой. Вся эта масса накатывала на школьные двери, где за стеклом, под фанерным козырьком, белели машинописные листы. Задние давили, передние упирались и читали вслух для общества.

Список занял несколько десятков листов. Ну, понятно, там были выпускники всего пусть и небольшого, но города, без фамилий и школ, одни коды с баллами по убыванию. Свой код Витек нашел с третьего захода и завис над ним.

— Вот он, — сказал он мне шепотом и постучал пальцем по стеклу. — Мой, родимый. Триста девяносто семь!

Я порадовался за него, а потом посмотрел выше.

Шапка над списками была одна на весь город: герб, номер исходящего и строка «В соответствии с антивербовочным регламентом персональные данные не разглашаются». А в самом верху, первой строкой, стояло:

«К-817426 — 500 (пятьсот) баллов».

Пятьсот напечатали прописью, в скобках. Второй строкой шло: «М-306195 — 486».

Вокруг этих двух строк все и кипело.

— Пять-сот! — по слогам прочитала тетка в цветастом платье. — Это что ж, ни единой ошибочки нигде?

— А что за ка-черточка-восемь чего-то там? — спросила какая-то девочка.

— Так это ж код, — важно объяснил дядька с портфелем. — Фамилий не пишут, регламент. Чтоб дите на корню не скупили всякие конторы.

— Да кто ж это?! — ахнули в толпе.

— Директор знает, — понизил голос дядька. — С него подписку взяли.

— Врут все, — отрезал дед с газетой под мышкой. — Пятьсот не бывает. Машинка счетная у них сломалась, вот и вся недолга.

— А комиссия из области зачем приезжала? — тут же напомнили деду. — По сломанным машинкам комиссии не ездят.

— Машинка не машинка, — не сдался дед, — а четыреста восемьдесят шесть тоже подозрительно.

— А с чего вообще взяли, что из третьей школы кто-то? — спросил кто-то из задних рядов. — В списке школа не написана, он на весь город один.

— А комиссия куда приезжала? — обернулся дядька с портфелем. — В третью. Полдня директора наизнанку выворачивали, это все знают. И сегодня его же с утра на машине в гороно повезли. За двойки, гражданин, на машинах не катают.

— За сочинение сотню сроду не ставили, — сказал знающий мужчина в соломенной шляпе. — Всегда найдется, к чему придраться. Чтобы столько получить, нужно быть Толстым или Достоевским, и то не факт.

— А тут, выходит, поставили, — вздохнула тетка в цветастом.

— Не поставили, а утвердили, — поправил обоих дядька с портфелем. — Порядок такой: двое проверяют порознь, сошлось — отдают третьему, и Госкомиссия потом заверяет отдельным протоколом. У меня зять в облоно бумаги возит, врать не станет.

Спор зашел в тупик, и две строки с зашифрованными именами за стеклом сделались для общества только загадочнее. Говорили и про премию, мол, управа за рекорд обещает три тысячи. Сумму произносили вполголоса, и я их понимал. По сути, годовой доход всей нашей семьи, и то в лучшие времена.

Список я изучал через чужие плечи. Меня оттерли, и женщина в белой панаме сказала с укором:

— Молодой человек, что вы тут толчетесь, вы же не выпускник.

— С чего вы взяли? — опешил я.

— Спокойный уж больно.

Я извинился и подвинулся. Рекордсмен, тоже мне — к своей строчке протолкаться не могу, еще и извиняюсь.

У края толпы стояла Кира Ясенева, которую все поздравляли с невероятным достижением, а она упорно отвечала:

— Поздравлять надо кого-то другого, мой результат ниже.

— Да ладно тебе скромничать, — говорили ей. — Ясенева, ты же лучшая ученица города, про тебя даже в газете писали!

Увидев меня, она нахмурилась и отвернулась. Вряд ли она меня подозревала, конечно, но связать рекорд с моим вызовом в область как-то сумела.

— Слышь, Гончар, — заговорил Витек, придвигаясь ко мне и понижая голос. — Ясеневу видал? К ней поздравлять подходят, а она каждому повторяет, что типа результат не мой, не поздравляйте. Соображаешь, что выходит? Значит, эти пятьсот набрала не она, а кто-то другой!

— Логично у тебя выходит, — согласился я. — Но, может, она просто скромничает?

— Да какое там скромничает! — чуть не подпрыгнул Витек. — Если не она, то кто, Гончар?! Выше нее в школе сроду никого не было! Директора с утра в гороно возили, на машине. Не просто так же? Наверное, узнавали все про Киру, что она там да как.

— Наверное.

Я зевнул. Мы поболтали еще, дождались Пашку, а потом я почувствовал, что пора бы мне чем-то позавтракать, и отправился домой.

Обратно я шел через центр и слушал город. Неделю назад он гудел вполголоса, а теперь в полную силу и с подробностями. У аптеки очередь обсуждала не лекарства. У парикмахерской мужичок, который еще вчера доказывал, что «в третьей всегда были одни хулиганы», теперь объяснял всем желающим, что третья школа — это старая закалка и традиции. И что сам он в нее чуть было не поступил. Трамвай прозвенел мимо, и даже из его открытых окон, честное слово, до меня долетело «рекорд».

Ну, чего еще ожидать от маленького городка? Или я просто недооцениваю важность события? Я не о своем рекорде, а об Испытании в целом. Может, оно действительно определяет всю дальнейшую судьбу каждого отдельно взятого выпускника, а потому так волнуются и переживают их близкие? Тогда да, ажиотаж понятен.

У подъезда меня, само собой, караулила тетя Катя и издали замахала:

— Ромка! Слыхал?! У вас в школе кто-то все сдал! Все до единого балла собрал! По телевизору вечером говорить будут!.. — Тут она спохватилась и оглядела меня с сочувствием: — А ты-то сам сколько набрал? А то у всех праздник, а про тебя и не спросил никто.

— Нормально набрал, теть Кать. На жизнь хватит.

— Ну и слава богу, — великодушно сказала соседка. — Не всем же грызть гранит науки, кому-то и работать надо.

Я согласился и пошел наверх.

Дома пахло борщом. Мать сегодня была «выходная», а потому с утра пораньше чистила картошку над миской, но не сидела, как обычно, а стояла. Очевидно, с такими новостями присесть ей было некогда.

— Ромка, это правда? — начала она с порога, даже не поинтересовавшись моим результатом. — Тетя Катя прибегала, чуть дверь не снесла. У вас в школе кто-то все пятьсот набрал! Вечером по телевизору говорить будут!

— Слышал, мам, — сказал я, разуваясь. — Я же как раз оттуда, от списков.

— А, ну да… — опомнилась мать и отложила нож. — А сам сколько набрал?

— Нормально набрал, — ответил я.

— Что это за ответ такой? Сколько, Ромка?

Ответ нужен был такой, чтобы не расстроить и не насторожить, так что число я взял у Витька.

— Триста девяносто семь, — выговорил я.

— Триста девяносто семь, — повторила она, присев на табуретку. — Ромка, да это же на девяносто один больше, чем на пробнике! Там триста шесть было, я тот листок с доски своими глазами читала.

— Триста шесть и было, — подтвердил я.

— Господи… — выдохнула она, прижала ладонь к щеке и засмеялась. Глаза у нее были совершенно мокрые. — Петь, ты слышишь?

Отец был дома и сидел тут же, потому что на дальнем пирсе оказалось вдвое меньше работы, чем на его прежнем кране, и в наряд его в этот день не поставили вовсе. Он посмотрел на меня поверх чашки и кивнул, как будто никогда в сыне и не сомневался. Типа, ну взял почти четыре сотни и взял, молодец.

Мать вскочила с табуретки и обняла меня, как будто мне снова было лет семь, — крепко и не собираясь отпускать.

— Умница ты моя, — сказала она, не разжимая рук. — Значит, недаром ты перед экзаменами ночами сидел. А я, глупая, еще переживала. Ой! Так это ж, может, и на институт хватит. Не на техникум даже. Сноха Симоновны говорила, что в педагогический с триста пятьюдесятью берут, а тут почти четыреста…

Она осеклась на середине.

— Погоди-ка, — насторожилась она. — А зачем тогда тебя в область вызывали?

— Так проверяли работы, мам. Если кто сильно скакнул после пробника, того и проверяли. Да и чистовики у меня вышли слишком аккуратные, без помарок, вот комиссия и засомневалась, сам ли писал. Посадили решать задачи при них, я решил. Претензий нет, проверка закрыта.

— Из-за помарок? — недоверчиво переспросила она. — Аж людей из области к нам гоняли, потому что ты чисто пишешь?

— У них порядок такой, Оль, — сказал отец. — Бумага главнее человека. Съездили, отбились, и хватит об этом.

— Хватит так хватит, — согласилась мать, но по лицу было видно, что разговор она отложила, а не закончила. — А документы куда подавать будешь?

— Еще не думал, мам, — ответил я. — Кто ж знал, что так хорошо сдать получится.

А ведь я действительно не думал. И как тут без интернета нормального выяснить, какие есть вузы и где? Документы, если по уму, надо отправлять уже сейчас: Столяров сказал прямо, что зачислят условно, до подтверждения. В общем, надо бы заняться вопросом. Нет, не подачей документов, а пока зондированием. На кого поступать, вопрос не стоит, а вот куда…

Отец между тем отставил чашку, поднялся и сказал:

— Пойду покурю, что ли.

— Петь, ты чего? — вскинулась мать. — Ты ж с двухтысячного не куришь! Сам сказал, что в новом веке травиться не станешь, забыл, что ли?

— А я и не буду курить, Оль, — сказал отец и вышел.

Я подошел к окну. Внизу отец встал возле лавочки, сунул руки в карманы и принялся смотреть на тополь. Ни сигареты при нем не было, ни спичек, ни собеседника. Большой, в старой клетчатой рубахе, он смотрел на дерево, по которому, вероятно, его сын лазил в детстве. Постоял, покачался с пяток на носки и пошел обратно.

В прихожей он придержал меня за плечо.

— Ром, ты мне одно скажи, остального не надо. Тебе за это ничего не будет?

— Не будет, пап, — сказал я.

— Ну ладно, — сказал отец и отпустил плечо.

Уточнять, за что именно «за это», я не стал. Он ведь тоже полдня сидел в том вестибюле и слышал, как Семен Аркадьевич распинался, что школа всегда в меня верила. Отец Ромки человек неглупый, наверняка уже соединил кусочки паззла в одно целое и как минимум заподозрил что-то.

Проспавшая до полудня Таська объявилась на кухне ближе к обеду, с очередной книгой, заложенной пальцем: Булычева она прикончила, теперь шли «Приключения Электроника». Везет Электронику: его сходство с живым школьником проверяли без выездной комиссии.

Сестренка села напротив и положила книгу на клеенку, накрыв ее ладонью.

— Ромка, я так рада! — сказала она и широко улыбнулась. — Триста девяносто семь баллов! Это же почти четыреста! Я слышала, как ты маме говорил. Здорово. Я правда рада.

— Спасибо, Тась, — ответил я.

— Ром, можно спросить? Только ответь мне не как маме.

— Спрашивай, — разрешил я.

— Почему из всей школы в область вызвали одного тебя? — спросила она, при этом смотрела на меня спокойно, без обычной колючести. — Я узнавала, больше никого, говорят.

— Работы мои проверяли, — сказал я. — Слишком чисто написал, вот и проверяли.

— Понятно, — протянула Тася так, что мне стало неуютно. — Маме можешь про помарки рассказывать сколько хочешь, она поверит. А я тебя каждый день вижу.

— И что же ты видишь? — спросил я.

— Пока не знаю. — Она встала, взяв книгу со стола. — Только ты, когда врешь, смотришь прямо в глаза. А раньше не смотрел. Где это ты так научился, Ром? Но я тебя все равно поздравляю! Ты большой молодец!

А вечером мы, как и весь город, смотрели новости.

«Первый экран» приберег сюжет про нас напоследок, после космоса и видов на урожай.

Седой строгий диктор поднял глаза от листов и сообщил, что впервые за историю Единого испытания достигнут абсолютный результат: пятьсот баллов из пятисот возможных. Показал его выпускник из города Светлогорска-на-Азове, Приазовская область.

— Рубеж в четыреста восемьдесят баллов, — добавил диктор, — в этом году преодолели всего около тысячи выпускников на всю страну, и первого августа всех их соберут на всесоюзное подтверждение. Любопытно, что маленький Светлогорск-на-Азове дал стране сразу двоих: еще один выпускник из того же города набрал четыреста восемьдесят шесть баллов и тоже приглашен на подтверждение.

— Петь, это же про нас! — воскликнула мать, пихнув отца в плечо.

— Да помолчи ты, Оля! — сказал тот. — Дай послушать.

— Разглашать имя выпускника-рекордсмена, — сказал диктор с расстановкой, — в соответствии с антивербовочным регламентом защищено законом. К тому же его результат требуется еще подтвердить.

— И правильно, что защищено, — одобрила мать. — А то налетят, замучают ребенка. Рекордсменка — это Ясенева, конечно, кто ж еще. Тихая такая девочка, а мать ее на всех собраниях в первом ряду сидела. Но кто второй?

Отец на этих словах повернул голову и посмотрел на меня, хмыкнул и снова уставился в телевизор.

А я тоже насчет второго из нашего города почти не сомневался: четыреста восемьдесят шесть — это Ясенева и есть, просто мама поменяла нас местами. Выходило, что первого августа в Новосибирске мы, скорее всего, увидимся. Надо бы выяснить, как там будет проходить подтверждение.

Потом ученый дядечка в галстуке объяснял, что результат «феноменальный, однако методически возможный», и по лицу его было видно, что сам он верит в это не совсем. Потом показали приазовское управление ГКИ, а следом наш Светлогорск: набережную и колонны с толпой у дверей. Школу не назвали, но эти колонны я узнал бы и без подписи. В толпе обнаружился Витек, машущий в камеру обеими руками.

Потом перешли к футболу, и отец впервые за вечер подался к экрану: во второй лиге наш «Портовик» в субботу принимал московский «Космос» и вытянул ничью.

— Ноль-ноль с «Космосом», — сказал отец с уважением. — В том году они нам четыре положили.

Таська весь выпуск просидела в углу дивана с книгой, только уже другой: Электроника она добила к вечеру, и теперь у нее были «Два капитана». Две книги за день, надо же. В телевизор она не смотрела.

Система отозвалась, когда я ушел к себе и закрыл дверь. Весь день она молчала, при родителях не показываясь вовсе, а тут окна пошли одно за другим:

Достижение подтверждено.

Наименование: абсолютный результат Единого испытания, 500/500.

Основание: независимая проверка авторства работ пройдена, результат оглашен официально.

Использование приобретенных компетенций при проверке: 0.

Клиентский статус повышен с нового до подтвержденного.

Разблокировано:

— расширенный каталог;

— персональные задания;

— история операций;

— лимит доверия: 2.

Поздравления условиями обслуживания не предусмотрены.

Первое окно, постояв, свернулось само, и на его месте открылось второе:

Персональное задание.

Наименование: Публичное выступление.

Основная цель: интервью представителям прессы, длительность не менее 10 минут.

Награда: компенсация недосыпа — 19 часов.

Штраф за отказ: отсутствует.

Срок принятия решения: 72:00:00.

[Принять] [Отклонить]

Выходит, достижением система считала не сами баллы: они лежали в ведомости с восемнадцатого июня, а окно открылось сегодня, когда бумагу вывесили под гербом. Ей нужно было, не чтобы я решил задачи, а чтобы это признали публично.

Потом я кое-что осознал и присвистнул: награда! За все наше знакомство система умела только брать, а тут предлагала вернуть. Девятнадцать часов того самого сна — весь долг, который я досыпал по выходным. Считай, предлагали снять дебаф.

«Порядок применения?» — спросил я. Система ответила одной строкой, что резерв погасит последствия недосыпа для организма, но спать все равно надо.

А просила за это мелочь: выйти к газетчикам, назваться и прикрутить к цифре имя и лицо.

Зачем системе моя известность, я так и не понял. Самое удобное объяснение — реклама: довольный клиент на виду полезен любой лавке. Только светиться мне предлагали перед людьми, которые про эту лавку не знают и не узнают. Реклама без вывески — такой не бывает…

Ладно, у системы свои резоны, разберусь потом. К тому же первого августа в Новосибе меня ждали люди, которые профессионально не верят в чудеса. К ним приезжать готовой телезвездой не стоило. Представив, какое внимание привлечет это ко мне, я поежился. Не-не, пока ну его на фиг. Особенно если я облажаюсь и провалю подтверждение.

— Отказываюсь, — тихо сказал я вслух.

Задание отклонено.

Персональные предложения: пересмотрены.

Благодарим за обратную связь.

Слово «пересмотрены» я понял так, что в следующий раз мне выкатят цену подороже. Или предложат что-то другое.

Ну и пусть. Торговаться с лавкой, которая берет плату памятью и недугами, мне хотелось меньше всего.