Глава 17. Огласка

Погасив свет, я подошел к окну. Двор не спал: у гаражей горел фонарь, кто-то перебирал гитарные струны, у второго подъезда смеялись. Город праздновал победу своей школы.

А у меня зачесались руки вытащить гитару и попробовать сыграть что-то из своего прошлого мира.

И тут меня накрыло воспоминанием. Я его не заказывал… хотя вру, потому что понятно, откуда оно взялось.

Последней моей осенью там, в НИИ, мне исполнилось сорок пять. На доске объявлений у проходной тогда повесили машинописный листок «Поздравляем с юбилеем!», а снизу напечатали мою фамилию с инициалами — между графиком отпусков и приказом об экономии электроэнергии.

Торт тогда я купил сам, в кулинарии напротив, потому что у нас так было принято. Коллеги съели его за пятнадцать минут, расписались по кругу в открытке и разошлись по своим совещаниям, а вечером я сидел дома с доставленным суши и бутылкой хорошего вискаря и объяснял себе, что люди просто заняты: ноябрь, квартальный отчет, у всех семьи. И неважно, почему я праздновал день рождения в одиночестве. Сейчас неважно.

Дело в другом. Имя у меня там было, висело на доске, черным по белому, с инициалами, а вот людей рядом как-то не нашлось.

Теперь все вышло наоборот. Город гулял в мою честь, за стенкой мать пересказывала отцу новости про чужую девочку-рекордсменку, и не хватало празднику только одного — меня.

Я слушал чужую гитару и прикидывал, какой из двух вариантов честнее. Выходило, что этот: тут хотя бы радовались по-настоящему, вон как смеются у подъезда.

Лег я рано, но поспать мне не дали: в начале одиннадцатого со двора свистнули раз, потом, уже настойчивее, второй.

Выглянув, увидел двоих. Внизу, в свете фонаря, приплясывал Пашка, за его спиной отсвечивал Витек.

— Ромыч! — громко зашипел Пашка. — Спишь?! Айда к первой школе! Там прессы понаехало — твоего тезку осаждают!

— Какого еще тезку? — не понял я.

— Тезку! Гончарова! — давясь смехом, воскликнул Пашка. — Журналистам кто-то шепнул, что рекордсмен — какой-то Гончаров. Они по адресному столу искать кинулись, а Гончаров из выпускных на весь город один… вернее, два! Но ты не в счет, Ромыч, не обижайся: ну кто на тебя подумает? Вот они и накрыли того, из первой школы. Хорошиста, е-мое! Он к окнам не подходит, мамка его городовым грозится, соседи ведрами с водой пугают… Идем, там же кино натуральное!

Мы пошли. Идти было два квартала, к двухэтажным домам за Портовой. Толпу мы услышали раньше, чем увидели: у крайнего подъезда под фонарем стояли две редакционные «Волги» с картонками «Пресса» за стеклом и фургон с антенной.

Человек десять с блокнотами и фотоаппаратами топтались под окнами второго этажа, а вокруг кольцом устроились зеваки: с семечками и колясками, кое-кто в тапках на босу ногу.

Свет на втором этаже был погашен, окна закрыты, только одна занавеска изредка вздрагивала.

— Роман! — закричал снизу бойкий парень с микрофоном. — Два слова для области! Страна должна знать своих героев!

— Ро-ома! — протянула женщина с фотоаппаратом. — Ну что же ты прячешься?! Страна тобой гордится!

Занавеска вздрагивала и замирала. Зеваки давали советы.

— Да выйди ты, сынок, не съедят! — крикнули от колясок.

— Сиди, Ромочка, не высовывайся! — возразили с лавочки. — Завтра сами уедут!

Витек рядом со мной помирал со смеху, а Пашка предрек, что журналистов вот-вот окатят водой из ведра.

А я стоял в заднем ряду, в темноте, среди чужих плеч и лузганья семечек, и смотрел на темные окна незнакомого хорошиста.

Пресса стояла под окнами и выкрикивала не мое имя.

Вернее, мое, но другого человека.

Зевак тем временем прибывало. Подтянулись двое с раскладными стульями, устроившись с краю, как на рыбалке. Бабка в первом этаже приоткрыла свое окно и молча поставила на подоконник ведро так, чтобы все видели.

В толпе между тем шел свой разговор.

— Я его знаю, — сообщила тетка с бигудями под косынкой. — Тихий мальчик, воспитанный. Мама его в регистратуре работает. Сразу видно было, что далеко пойдет.

— Чего ж тогда прячется, раз далеко пойдет?

— А ты бы не прятался? Пятьсот баллов взял парнишка! Сам небось в шоке! Это ж теперь вся страна на него смотрит. Тут спрячешься, как же!

— Не похож он на рекордсмена, — усомнился мужик с велосипедом, который так и стоял посреди толпы, не решаясь ни уйти, ни остаться. — Я этого Гончарова с детского сада знаю. Обыкновенный пацан.

— А какой тебе нужен? С двумя головами? Гении, они всегда обыкновенные, — подняв указательный палец, назидательно сказал дед в кепке. — Это дураки заметные.

Мужик с велосипедом подумал и спорить не стал.

К толпе тем временем подошла старушка с палочкой, огляделась и по старой советской привычке деловито спросила у тетки с бигуди:

— А чего дают-то?

— Да ничего не дают, баб Нюр. Рекордсмена показывают.

— А-а, — разочарованно протянула старушка, но осталась. Раз уж дошла, чего теперь уходить.

У фургона с антенной, привалившись к дверце, курил шофер. Единственный человек на всей улице, которому происходящее было до лампочки: он свое уже отработал, а сверхурочные, судя по недовольному лицу, ему никто не обещал.

— Роман! — не сдавался парень с микрофоном. — Одну минуту, и мы уезжаем! Слово даю!

— Врет, — определил Витек со знанием дела. — Кто ж после одной минуты уедет.

И тут в окне на втором этаже зажегся свет. Толпа разом выдохнула. Занавеска дернулась в последний раз и уехала в сторону, за стеклом мелькнула белая майка, а через полминуты щелкнул замок подъезда.

На крыльцо вышел парень. В майке, трениках и тапках на босу ногу, с заспанным лицом и примятым затылком. Постояв под вспышками, он поморгал и сказал:

— Ну, раз уж вы мне не верите и не даете поспать… Спрашивайте, чего вам надо. Только тихо, у нас тут люди спят. Пытаются, по крайней мере.

Вспышки захлопали со всех сторон. Толпа подалась вперед, и меня потянуло вместе с ней.

— Роман, как вам удалось?! — первым успел парень с микрофоном. На кубике микрофона белели буквы «Приазовск ТВ».

— Что удалось? — не понял тезка.

— Он еще спрашивает! — восхитилась женщина с фотоаппаратом. — Скромный какой!

— Да послушайте вы. — Тезка поднял ладонь, призывая к тишине. — Я вам уже говорил и еще раз скажу. Я другой Гончаров. Нас в городе два выпускника Гончарова, понимаете? Я из первой школы. А комиссия, между прочим, в третью приезжала. Вот и считайте.

— Конечно, другой, — согласилась женщина с фотоаппаратом, щелкнув затвором. — Таких, как вы, Рома, больше и нет!

Толпа засмеялась, довольная. Логика у нее была своя и непробиваемая.

— А второй Гончаров тогда кто?! — крикнули из задних рядов.

— Не знаю я его! Троечник какой-то!

— Ну вот, — подытожил дядька в пижамной куртке, — сам все и сказал. Троечник у нас, выходит, отпадает. Остаешься ты, Рома, как ни крути.

Я хмыкнул. Стоило признать, аргументация у пижамного дядьки была железная — против нее и комиссия бы не устояла.

— Роман, сколько часов в день вы занимались? — спросила девушка с блокнотом, пробившись вперед.

Тезка почесал примятый затылок.

— Ну… занимался. Как все занимаются, так и я.

— «Как все»! — повторил парень с микрофоном в микрофон, со значением подняв палец. — Слышали? Как все! А результат какой получился?

— Обыкновенный у меня результат! — Тезка повысил голос и тут же его понизил, оглянувшись на окна. — Обыкновенный. Хороший, но обыкновенный, ясно вам?

— То есть пятьсот баллов вы подтверждаете?

— Да ничего я не подтверждаю!

— А правда, что первого августа вас ждут в Новосибирске? — перекрыл общий гул парень с микрофоном. — На всесоюзном подтверждении?

— Где меня ждут?! — Тезка посмотрел на него, как на говорящий шкаф. — Каком подтверждении?

— Все слышали?! — Парень с микрофоном развернулся к камере, сияя. — Комментировать отказывается!

— Да я не отказываюсь, а не знаю, о чем вы!

— Конспирация, — с уважением произнес дядька в пижамной куртке. — Государственное дело, тут не забалуешь.

— А куда поступать собираетесь? — спросили от «Волги».

— На экономический я собираюсь! — с вызовом ответил тезка, но конец фразы смазал: — Собирался…

— А теперь, значит, планы изменились? — понимающе уточнил парень с микрофоном. — После таких-то баллов?

— Да не мои это баллы! Сколько можно?!

— Ну не скромничайте. С такими баллами — и на обычный экономический? — удивился парень с микрофоном и покачал головой, приглашая толпу оценить.

Толпа оценила и поддержала гулом.

— И все-таки, Роман, можете назвать свой результат? — прищурилась девушка с блокнотом.

Тезка открыл рот… и закрыл.

— Не могу, — выдавил он наконец. — Не положено по регламенту.

Что тут началось! Вспышки захлопали со всех сторон, зеваки загудели, дядька в пижамной куртке торжествующе хлопнул себя по колену: «А я что говорил!» Слово «регламент» сработало лучше любого признания: раз молчит по закону — значит, есть что утаивать.

Я стоял в задних рядах и понимал этого парня, как никто в этой толпе. Он говорил чистую правду, и она не работала. Совсем недавно я сам сидел перед тремя серьезными людьми, которые смотрели на мои чистовики и не верили. Мне тогда хоть дали задачи порешать. Ему и этого не светило.

Дверь подъезда открылась второй раз, и на крыльцо вышла женщина в халате и накинутом на плечи платке — мать, судя по тому, как тезка сразу ссутулился.

— Ромочка, иди домой, — велела она, а сама подвинулась к микрофону и встала поудобнее. — Товарищи, ну что же вы ночью-то. Приходите завтра, по-человечески… Сына мне только не захвалите: он у меня с детства к знаниям тянулся, все сам да сам, бывало, сидит до ночи…

— Мама!

— А баллы, товарищи, мы не разглашаем, — закончила она с достоинством. — Не положено нам.

Вот это школа, восхитился я. Ни слова вранья, между прочим: не разглашает и не положено. А лицо при этом такое, что хоть сейчас на плакат про счастливую семью рекордсмена. Ну а чего бы не погреться в лучах славы?

— Понимаем! — с уважением загудели журналисты. — Все понимаем!

— Женщина правильно говорит! — поддержала тетка с бигуди. — Ишь, налетели на ребенка. Ему отдыхать надо, ему всю нашу область защищать!

— Кого защищать?.. — начал тезка и махнул рукой. — Ничего вы не понимаете…

Но его уже никто не слушал, потому что женщина с фотоаппаратом уже снимала мать, парень с микрофоном наговаривал в свой кубик что-то бодрое про «скромную семью героя», а девушка с блокнотом строчила, не поднимая головы.

— Все, товарищи, все! — Мать тезки замахала руками, как на кур. — Утром приходите! Рома, домой!

— Да иду я, мам…

У самой двери он обернулся. Постоял, поискал глазами по толпе, словно надеялся высмотреть в ней кого-то, и сказал уже без всякой надежды, в пространство:

— Я другой Гончаров. Другой. Запишите хоть кто-нибудь.

Записывать не стал никто.

Зато бабка в первом этаже сочла программу вечера исчерпанной. Окно распахнулось шире, и ведро выплеснулось точно под ноги переднему ряду. Народ с визгом прыснул в стороны, парень с микрофоном спас свой кубик, вскинув его над головой, а дядька в пижамной куртке засеменил к соседнему подъезду, бросив раскладной стул.

— Расходимся, граждане! — крикнула бабка в образовавшуюся пустоту. — А то второе ведро принесу, уже с холодной!

Пресса намек поняла. Захлопали дверцы, «Волги» одна за другой развернулись через газон, а парень с микрофоном, отступая к фургону, успел наговорить финал репортажа. Что-то вроде город, мол, спит, но городу есть чем гордиться.

Сказано было красиво, придраться не к чему, но насчет «спит» я бы поспорил, потому что зеваки расходились неохотно, вполголоса доспаривая. Двое с раскладными стульями уходили последними, унося инвентарь под мышками, а брошенный пижамным дядькой стул так и остался стоять посреди двора, как единственный свидетель, готовый дать показания.

Обратно мы шли через спящие дворы, и Пашка захлебывался от впечатлений, размахивая руками за всех троих:

— Не, ну ты видал, а?! «Второе ведро принесу»! Ну бабка, ну дает! Это ж надо, а! А мамаша-то, мамаша! — И передразнил ее: — «Не разглашаем»! Да у этого другого Гончара сто пудов больше четырехсот с роду не было, у хорошиста этого, мне пацаны с первой говорили!

— Тише ты, — попросил Витек, оглянувшись на темные окна. — Люди спят.

Некоторое время шли молча. Потом Витек, до этого о чем-то думавший, проговорил, растягивая слова:

— Допустим, это не тот Гончаров. Но и то, что это Ромыч, тоже вряд ли. Тогда что? Получается, что не Гончаров это никакой, а та же Ясенева. Вот и вся разгадка, кто-то там напортачил или неправильно понял. А другой Гончар этот… Ведь если он так и будет молчать про баллы, то все и поверят, что он. Регламент этот всех устраивает, соображаете? Журналистов устраивает, мамашу его тоже… Всех, короче, кроме него самого. Ну, тут он молодец, конечно, не стал важничать.

— Побереги голову, Витек, — посоветовал я. — Она тебе на экзаменах пригодилась, пригодится и еще, когда в универ будешь поступать.

— Не, ну а чего… — сказал он и продолжил развивать идею про ошибку.

Пашка тем временем додумал какую-то свою мысль и толкнул меня локтем:

— Ромыч, а прикинь, они бы к тебе так приперлись и начали под окнами орать, а? Ты бы чего делал?

— Спал бы, — ответил я. — У меня совесть чиста, а у бати смена в семь.

— Не, ну а если серьезно?

— А если серьезно, вышел бы и спел им что-нибудь.

— Чего-о? — Пашка аж остановился. — Ты и петь умеешь, что ли? Ты извини, братец, но как ты поешь, мы всем классом…

— Рот закрой, — пихнул его под ребро Витек. Потом похлопал меня по плечу: — Нормально ты поешь, Гончар.

Дальше шли молча, но у нашего подъезда Пашка вспомнил главное и придержал меня за рукав:

— Ромыч, слушай, чуть не забыл! У меня ж послезавтра день рождения, в субботу! Придешь? Наши все будут, я полкласса позвал. Витек вон будет.

— Буду, — солидно подтвердил Витек.

— Приду, — пообещал я. — Подарка только не обещаю, не успею.

— Да какой подарок, ты сам приходи! — Пашка заржал и тут же зашипел сам на себя, покосившись на окна. — Все, разбежались. Спим.

Наш двор к возвращению уже отгулял свое. Фонарь у гаражей горел впустую, гитара, которую я слушал из окна, давно замолчала, и только у второго подъезда еще сидели двое и говорили о чем-то тихо и мирно, по-ночному. Праздник кончился, город наконец засыпал.

Дома было тихо. Родители спали, у Таськи под дверью света не было. Я разулся в темноте и прошел к себе, стараясь не скрипеть половицами.

Сна не было ни в одном глазу. Перед глазами стояло чужое крыльцо, на котором заспанный парень в майке говорил чистую правду, и чем честнее он был, тем меньше ему верили. В ММОРПГ-играх, в которых я частенько зависал, оставшись один, это называлось «перетянуть агро»: вся толпа, которая должна была гоняться за мной, дружно бросилась за другим. Вот так и тезка перетянул агро на себя.

По всем правилам мне полагалось радоваться. До первого августа меня никто не тронет, ведь пресса нашла своего Гончарова, город получил своего героя, все заняты, при деле и счастливы.

Вот только радости никакой я не испытывал, как и облегчения. Было чувство, что я его подставил. Вот только… ну реально, кто бы мне поверил, если бы я вышел и признался? Сказали бы, что пытаюсь на чужом успехе привлечь к себе внимание. Так что прости, тезка, придется тебе пока поотдуваться за меня.

А я… Схожу на день рождения Пашки, а потом засяду за учебники.

С этой мыслью я, немного успокоив совесть, пошел спать.

Вот только перед сном, наклонившись, вытащил из-под кровати сверток с гитарой и поставил его к стене, чтобы утром не искать.