Глава 18. Играй, Ромка

С утра я первым делом посмотрел на сверток с гитарой у стены. Он стоял там же, куда я вчера его поставил, а вот хлебница оказалась пустой, так что музыка откладывалась до завтрака.

Вышел я за хлебом, а вернулся не только с буханкой, но и со свежим «Светлогорским вестником».

У киоска «Союзпечати» на углу стояла очередь, а толпа у газетного киоска в маленьком городке часто означает одно — что напечатали что-то важное. Тезке моему, интересно, этой ночью дали поспать?

Было так любопытно, что сразу я домой не пошел, и читал газету на лавочке у подъезда, придавив хлеб, завернутый в бумагу, локтем.

Рекорду Единого испытания отвели всю вторую полосу, где по большей части пересказывалось то, что вчера сообщили в новостях.

Слева, под шапкой покрупнее, стояло:

«ТОГО ЛИ МЫ ПОЗДРАВЛЯЕМ?

Пятьсот баллов из пятисот — такого Единое испытание не видело за всю свою историю.

Со вчерашнего вечера город поздравляет с рекордом выпускника первой школы, которого областные коллеги уже окрестили скромным гением. Мы не можем огласить его имя, но не только из-за законодательства, запрещающего нам это делать без подтверждения самого выпускника.

Дело не только в этом. Видите ли, мы разделяем радость города, но не разделяем уверенности коллег.

Во-первых, кто тот таинственный источник, озвучивший якобы имя рекордсмена?

В-вторых, выездная комиссия, о которой знает весь Светлогорск, работала в школе №3, а поздравляем мы выпускника школы №1. Который к тому же повторяет каждому, кто готов слушать: вы ошиблись, я не тот. Мы привыкли, что от славы не отказываются. Возможно, привыкли зря.

Редакция не утверждает, а спрашивает: того ли человека мы поздравляем? И где тогда тот?

Мы будем рады ошибиться. Но куда важнее узнать правду. В любом случае нам всем остается только дождаться дня подтверждения, когда имена собравшихся в Новосибирске лучших их лучших выпускников официально будут оглашены на всю страну.

В. Радаева»

Справа, в рамке поскромнее, разместили короткий разговор с обладательницей второго результата города Кирой Ясеневой, которая предоставила журналистам выданный ей личный код, который подтвердил, что она набрала вторую сумму баллов.

«— Кира, давай уточним для всех наших читателей. Ваш результат действительно четыреста восемьдесят шесть баллов?

— Да. Еще раз скажу, что это второй результат по городу, а не первый, как считали некоторые. Свой результат я знаю.

— Тогда кто, по-вашему, набрал пятьсот?

— Не знаю. Гадать не буду.

— Что вы думаете о том, что сейчас поздравляют выпускника первой школы?

— Думаю, что он большой молодец и очень скромный парень.

— Какие у вас теперь планы на лето?

— Первого августа — всесоюзное подтверждение. Туда приглашают всех, кто набрал выше четырехсот восьмидесяти баллов, и это огромное достижение для меня. Ведь все знают, какие невероятные возможности откроются перед теми, кто там заявит о себе. Ну а так как задания там будут совсем другого уровня, готовиться я собираюсь начать уже сейчас. Вернее, я уже начала».

Я сложил газету, подумав, что неплохая журналистка эта самая В. Радаева. Уже сегодня ажиотаж вокруг тезки схлынет, начнут копать и рано или поздно придут ко мне. Ну мало ли, а вдруг все же другой Гончаров. А кто-то, конечно, подумает, что фамилия рекордсмена вообще не Гончаров и будет копать в другом направлении.

Ладно, как события ни повернутся, разверну их в свою пользу. И тишина хороша, и огласка тоже. В общем, разберемся.

Дома Таська с ходу отобрала у меня прочитанную газету, утащила на диван и надолго залипла. Потом объявила оттуда:

— А она ничего, эта Ясенева. Говорит как есть и идет заниматься, пока остальные будут веселиться.

— Учеба — страшная сила, Таська. Вырастешь — поймешь.

— Вот и я говорю, что страшная, — фыркнула она и перевернула страницу. — Хорошо, что я так не умею. Учебники читать скучно, то ли дело книги!

Пока Таська мурыжила газету, я поставил чайник и наконец позавтракал.

Родители с утра ушли на смены, Таська вскоре убежала к подруге Альке, и к полудню я остался в квартире один.

Долго не продержался. Посидел над черновиком письма про вузы и составил на листке список того, что надо разузнать: какие вообще есть институты по моей части, где какой конкурс, что дают своим студентам и чем Москва отличается от Новосибирска, кроме местоположения.

В той жизни такой список закрывался лежа на диване: набрал вопрос в поисковике, получил ответ, сравнил, выбрал. Здесь ответы нужно добывать ногами: библиотека, справочник для поступающих позапрошлого года, письма в приемные комиссии, и все это со скоростью наземной почты, туда и обратно. Я дописал сверху «узнать, где можно выяснить» и отложил листок до понедельника. Все равно библиотека откроется не раньше. А потом понял, что смотрю уже не в листок, а на сверток у стены.

Ладно.

Я развязал брезент и вытащил гитару из чехла. Потом подтянул строй и взял первый аккорд вполсилы, заглушив струны ладонью. По подушечкам стрельнуло — мозоли у пацана имелись, но без практики успели размякнуть. Ничего, вернутся.

Перебрав вполголоса отрывок из Чижа, потом кусок из «Кино», я проверил, как рука ходит по грифу на баррэ. Хуже, чем в моем мире в общаге на третьем курсе, но лучше, чем я думал.

За стенкой у соседей завозился и коротко, вопросительно взвыл Полкан. Я приглушил струны: спокойно, брат, это не тебе.

В дверь постучали. Я пошел открывать прямо так — с гитарой в руке.

На пороге стояли Пашка с Витьком. Пашка посмотрел на гитару, на меня… и расплылся в улыбке:

— Ого, Ромыч! Снова играешь? А мы уж думали, ты ее насовсем забросил, ты ж зарекся после… ну, ты ж давно не бренчал. Мы даже думали, что гитару выкинул.

Витек тоже посмотрел на инструмент в моих руках, но ничего не сказал.

— Настраивал вот, — сказал я. — Все равно делать нечего.

— Потом донастроишь, — сказал Пашка и потянулся к гитаре, но я успел отставить ее к стене. — Ты это, давай собирайся, идем. Погода — во! А ты дома киснешь. С гитарой.

— Ща, — сказал я и быстро обулся.

По пути мы болтали о всякой ерунде, но по большей части о девчонках. Выяснилось, что на меня, то есть на Ромку, давно положила глаз некая Лерка и на моем месте Пашка дал бы ей шанс. Витек же авторитетно заметил:

— Кто бы тебе самому дал шанс, рыжий!

Пашка обиженно фыркнул.

За экзаменационными хлопотами я и не заметил, что город давно живет летом: у воды визжала малышня, с лодочной станции тянуло смолой, и все, у кого не было смены, никуда не спешили. С моря поддувал свежий бриз, у парапета торговали семечками, воблой, пивом и квасом.

Витек взял три кружки кваса и махнул мне, чтоб не лез за мелочью. Мол, свои люди, сочтемся.

Тоже мне рекордсмен страны, подумал я, отхлебывая чужой квас. Своих денег — на три поездки в трамвае. И это в семнадцать лет! Ну ничего, и это поправим.

Пашка тем временем говорил не умолкая.

— Слышь, Ромыч, а тезку твоего сегодня опять снимали, — вспомнил Пашка. — С утра приезжали, как мамка его и звала. Тот Гончаров им из окна помахал и не вышел.

— Правильно, — сказал Витек. — Чего ему выходить. Вчера вечером все сказал уже.

— Так интересно же! — Пашка подумал и сдался: — Ладно, ну его. Давай про днюху мою поговорим завтрашнюю. Собираемся на Косе, я ж говорил, полкласса будет. Напоследок, можно сказать, потом ведь разъедемся кто куда — и все.

— И Черкасова позвал?

— А чего Черкасов? — пожал плечами без всякого смущения Пашка. — Класс есть класс. Ну и это… у него магнитофон мини-дисковый. Без музона какой день рождения.

— То есть ты его ради магнитофона позвал, — ухмыльнулся Витек.

— Я его ради класса позвал! — оскорбился Пашка и тут же сдался: — Ну и магнитофон, да. У нас во дворе такая техника только у него. Он еще кассеты свои таскает и всем рассказывает, какие они фирменные.

— Фирменные и есть, — подтвердил Витек. — У него батя из области возит. И магнитофон у него японский, это тебе не хухры-мухры, и мини-диски с крутыми сборниками.

А ведь Черкасов поставил при всем классе сотню, что больше трехсот двадцати балов мне не набрать. Сто пудов напомнит, и что ему ответить? Скажу, что больше, и он потребует доказать. Признать поражение… Хрена с два ему! Ладно, завтра решу.

— А девчонки-то будут? — спросил Витек.

— Обижаешь. — Пашка принялся загибать пальцы: — Ирка Мавриди придет, торт обещала испечь. Лерка тоже. Она, кстати, спрашивала, придешь ли ты, Ромыч. Гурьева будет: куда все, туда и она. И Ясеневу я звал.

— И чего Ясенева? — спросил он.

— Сказала: зайдет, но ненадолго, — развел руками Пашка. — У нее ж подготовка к подтверждению. Читали, с ней интервью седня было в «Вестнике»?

— Читал, — сказал я.

— Я вообще-то тоже готовлюсь, — объявил Пашка. — Заявление в мореходку написал, в понедельник отнесу. Примут — только вы меня и видели.

— Примут, — успокоил Витек и чокнулся с ним кружкой. — Туда с твоими баллами с запасом берут.

— Вот и я говорю! — обрадовался Пашка. — Там главное что? Чтобы здоровье и чтоб не укачивало. А меня знаешь, как не укачивает? Меня вообще не укачивает. Я на катере вдоль Косы полдня катался — и хоть бы что, еще и чужие бутерброды доел…

— Это когда тебя дед брал? Ты ж потом зеленый ходил.

— Это я от бутербродов зеленый ходил! Качка тут ни при чем!

Про качку спорили долго и ничем не кончили.

Досидели у парапета до вечера, выпив еще по две кружки. Потом деньги кончились, а вместе с ними и квас, и семечки.

Расходясь, Пашка загнул два пальца:

— Значит так, Ромыч. К двенадцати приходи — раз. Гитару не забудь — два. Споешь что-нибудь, только не это… Ну, ты понял, не про Киру.

— Угу.

— Смотри мне, — сказал он и утащил Витька за собой. Жили они в одном доме.

Вечером я засел репетировать. И ради удовольствия, ну и ради того, чтобы завтра сыграть на людях. Почему бы и нет?

Репертуар я отбирал строго. Эту — можно, она простая и веселая, а вот эту не надо, эту поймут не так… Расхождения в эстрадном репертуаре были между мирами кардинальные, особенно это касалось нашего периода после развала Союза. Ничего подобного здесь не появлялось. Все больше торжественно-космическое во славу царя и возвращения к истокам.

К сумеркам на обороте вузовского листка выстроился список песен, слова и музыку которых я хорошо помнил и признал годными для этого мира. Ну и этого двора, разумеется. Ну и с нужными переделками, понятно, на это много ума не надо.

Потом начал репетировать. Дверь я прикрыл, но что толку в наших стенах от этого?

Сначала я разыгрывался и распевался вполголоса, а потом втянулся и про вполголоса забыл.

На «Наутилусе» створка приоткрылась обратно. В щели обнаружилась Таська, а над ней мать: вернулась со смены, а я и не услышал.

— У Пашки завтра день рождения, — объяснил я зачем-то, чувствуя себя пойманным. — Просил прийти с гитарой. Вот, готовлюсь.

— Играй, — быстро сказала мать. — Играй, Ромка, чего ты. Мы тихонько.

Тихонько не получилось. К концу песни обе сидели у меня: Таська на полу, обняв коленки, мать на краю кровати, так и не сняв с головы платок. Она смотрела на гитару, как на вернувшуюся из долгой поездки, и ничего не спрашивала — ни где была, ни почему вернулась.

Выходит, знали они все про гитару. Все это время знали и молчали, раз молчал сам Ромка.

Пришлось начинать сначала.

— А мокрый снег падал, а я шел домой … — спел я уже для них в полный голос, и комната, честное слово, стала просторнее.

На повторе Таська начала подпевать — на тех словах, которые успела ухватить, то есть через два на третье, зато уверенно.

Где-то на середине песни хлопнула входная дверь и в ванной зашумела вода — отец вернулся с работы.

— А на Косе завтра это будет бомба, — выдохнула Таська, когда я доиграл.

Здесь эту вещь, похоже, не слышал никто: у нас ее написали в две тысячи третьем, а местный две тысячи третий шел без нее.

Отец, умывшись, встал с полотенцем через плечо в дверях рядом с матерью и кивнул: продолжай, мол. Я и продолжил — той, под которую в моей молодости танцевало все, что могло стоять. В оригинале звучала марка жвачки, которой здесь не водилось, и я на ходу подставил нашу, из ларька у школы:

— Она жует свою «Свежесть» без сахара…

— Погоди. — Таська подняла руку, как на уроке. — Как это жвачка без сахара? А смысл ее тогда жевать? Сахар — это же самое вкусное и есть.

— Ну это песня такая, Тась, — сказала мать. — Отстань, пусть поет.

— Дурная какая-то песня. Ладно, пой. — И тут же, без перехода добавила: — А откуда ты все-таки эти песни знаешь? Их же нигде не поют.

— Услышал где-то, Тась. Привязалось.

— Ага, — сказала она и на этом успокоилась: у нее в жизни тоже половина песен была услышала где-то, а где — черт его знает.

Учитывая, какой допрос устроила мне Таська, я импровизировал на ходу, смягчая или вовсе заменяя отсылки на реалии того мира. Местами выходило коряво, но в целом — хорошо.

Мать покачивала головой в такт.

Отец дослушал до конца и спросил, глядя на гитару:

— И все-таки, сынок... Где песни-то такие берешь? По радио с роду не было.

— Не было, — поддержала мать. — А у нас в процедурной приемник весь день работает.

— Так я и не говорю, что по нашему радио. Услышал где-то, привязалось. Слова, может, сам путаю, пою, как запомнил.

— Складно путаешь, — сказал отец и наконец посмотрел на меня. — Я в твои годы тоже вот так побренчал с полгода и бросил. А ты не бросай.

— Не брошу, бать, — пообещал я.

— Ромка, — попросила мать, — а нашу можешь какую-нибудь? Которую по радио крутят. Про рябину или про море.

— Не выучил еще, мам. Я и эти-то еле запомнил.

— Ничего, выучишь. — Она поднялась. — Я к завтрашнему пирог испеку, отнесешь. Куда ж это на день рождения с пустыми руками.

Таська еще посидела с нами, потом забрала свои «Алые паруса» и ушла к себе.

Отец поднялся следом и взял с кровати чехол, повертел его и зацепил пальцем расходящийся шов на боку.

— Прошью, — сказал он и унес чехол в коридор. — Раз завтра на люди понесешь, пусть будет не стыдно.

Ужинали поздно, всей семьей, и разговор за столом шел обычный: про смену, про то, что огурцы на рынке подешевели, про Альку, у которой тоже скоро день рождения.

После ужина мать поставила тесто, и на кухне до самой ночи пахло завтрашним пирогом.

Я посидел с завтрашним репертуаром, переписывая то, что здесь вряд ли поймут. Да, это был не тот Союз, в котором я вырос, но и не та Россия, которую я помнил.

А потом, ночью, погасив свет, я лежал и слушал, как за стенкой бубнит родительский разговор: слов было не разобрать, но тон теплый, мирный, с материнскими всплесками и отцовскими паузами. Про гитару говорили, про что же еще.

И вот что странно. Перед комиссией, где решалась вся моя здешняя судьба, я держался спокойнее, чем сейчас. Там я знал, что умею решать задачи. А завтра соберутся и Черкасов с мини-дисками, и Ясенева, и пол класса, который умеет смеяться очень дружно, — а я сам, добровольно, принесу им гитару. Умный поступок, ничего не скажешь. Под ребрами у меня от этого екало, но, что удивительно, приятно.

Завтра, значит, играем. Начну с простого и веселого, «Наутилус» придержу на третью, а дальше — по обстановке. Припевы у этих песен такие, что подхватывают почти сразу.

Проверено на Таське.