Глава 19. День рождения Пашки

Празднование я услышал раньше, чем увидел.

День рождения Пашка устроил на Косе — на той самой, — и черный японский магнитофон Черкасова орал на весь берег. Я шел на звук с гитарой за спиной и с материнским пирогом в руках. Он лежал на блюде под чистым полотенцем, и мать наказала держать его ровно и не трясти, поэтому я при звуках музыки лишь едва ускорился.

Прямо на песке, в тени под обрывчиком, расстелили скатерть, или даже две, которую уже заставили едой. Судя по размаху, Пашкина мать готовила не один час. Чуть в стороне, в ямке, прогорал костер. Там Дима Кравец — добродушный шкаф из школьной волейбольной сборной — шевелил палкой картошку в углях, а сам Пашка нанизывал на прутики сосиски.

Народу собралось и правда с полкласса. Пришла даже Кира Ясенева, которая устроилась с краю, где садятся те, кто ненадолго.

— Ромыч! — закричал Пашка, углядев меня, и просиял. — С гитарой! Все сюда, он с гитарой!

— С днем рождения, Паш. Это от мамы, — сказал я, протянув пирог. — А от меня песни. Ты, как именинник, закажешь первым.

— Заказываю, чтоб громко!

Пирог у меня отобрали и передали по рукам Мавриди. Ирка Мавриди была нашей старостой, и за экзаменационный июнь я твердо усвоил, что где она — там организация и порядок, и спорить с этим себе дороже.

— Ух, как пахнет! — объявила она, принимая блюдо. Выставив его, оглядела нас и громко сказала: — Значит так, народ. Порядок такой: сперва подарки, потом едим, а гитара после. Все слышали или кому повторить? А то я вас знаю, вся еда остынет.

Подарков Пашке принесли немало. Каждый сверток он разворачивал с треском и комментариями. Из них вышли перочинный ножик, леска с крючками, от Гурьевой — открытка с кораблем и что-то, что она велела не читать вслух.

Кира отдала свой сверток без очереди:

— С днем рождения, Паш. Ты извини, что вперед всех и что я ненадолго: у меня сегодня еще занятия, а я и так уже с них отпросилась.

— Да ладно, Кир, спасибо, что вообще пришла, — отмахнулся Пашка. — Занятия — дело святое, все понимают. Мы тобой все гордимся!

А Витек дождался конца и вытащил из-за пазухи настоящий морской компас в латунном корпусе. Где достал — не сказал.

— Это чтоб ты из своей мореходки дорогу домой находил, — пояснил он. — А то я тебя знаю, уйдешь в море и забудешь, в какой стороне Светлогорск.

Пашка онемел. Стоял, держал компас на ладони и, не отрываясь, смотрел на стрелку, а та качнулась и уверенно легла на север, мимо всех наших скатертей.

— Офигеть, — выговорил он наконец. — Ты где такой взял, Вить? Такие в магазине не продают.

— Где взял, там больше нету, — важно сказал Витек. — Пользуйся.

— Восемнадцать лет человеку, а радуется как первоклашка, — сказала Мавриди. — Разливайте уже, мальчики, а то картошка остынет.

Разлили по кружкам квас — из бидона, который выдала Пашкина мать. Черкасов, не спрашивая именинника, под радостные вопли парней выставил из сумки несколько больших бутылок пива. Разлили и его. Я ограничился квасом.

Витек поднял кружку:

— За Пашку! Чтоб взяли в мореходку и чтоб не укачивало!

— Меня не укачивает! — возразил тот.

— Вот за это и выпьем!

Заржали, чокнулись, выпили. Пашка сиял.

— Садись сюда, — сказала Лера, подвинувшись на скатерти. — А то потом не влезешь, тут всегда все почему-то в один угол сбиваются.

Лера была девчонкой из тихих. За весь июнь я не услышал от нее и десяти слов, но, выходит, вот про кого вчера трепался Пашка. Я сел, а гитару пристроил позади себя, к ящику с магнитофоном, подальше от песка и кружек.

Выяснилось, что пристроил рано.

— А пусть Гончаров споет! — на весь берег предложила Гурьева. — В честь именинника! Он же не просто так гитару через полгорода тащил.

— Правильно, — поддержала Мавриди. — Пашка, командуй, ты у нас сегодня главный. А музыку эту консервную пусть выключат, ее все равно никто не слушает.

— Э, але! — возмутился Черкасов. — «Сияющие» — это щас самый хит!

— Да послушаем потом, — отмахнулась Мавриди. — Гончаров, давай!

— Спой, а? — тихо попросила Лера.

— Ромыч, ты обещал! — обрадовался Пашка. — Игорь, выключай свою шарманку, у нас тут живой певец с гитарой сидит!

Магнитофон Черкасов выключил не сразу, сначала выдержал паузу, одолжение, мол, делает.

— Ну, сейчас начнется, — громко пообещал он. — Мы же все помним, как Гончаров поет. Держитесь, у кого уши слабые, а то я в прошлый раз три дня отходил.

— Ой, точно! — рассмеялся Стас Зайченко, который, как я уже знал, смеялся шуткам Черкасова первым и громче всех. — Как на последнем звонке! Ясенева, ты далеко не отсаживайся, вдруг он опять тебе споет!

Свита заржала. Какая-то из девчонок прыснула и тут же зажала рот ладонью.

— Чайки-то, гляньте, уже снялись с берега, — добавил Черкасов, кивнув на воду. — Помнят. У птицы память знаете какая? Один раз услышала Гончарова — и на всю жизнь хватило. Летят щас и думают: «Ну его на фиг!»

— Жаль, я тот концерт на кассету не записал, — сокрушился Стас. — Всю жизнь теперь жалеть буду, такое ведь раз в сто лет случается. Я бы на месте кое-кого под землю прямо там провалился.

— Зайченко, ты Ясеневу-то не трогай, — негромко сказал Арсен Григорян. — У человека второй результат города, а ты у доски валентность до сих пор путаешь.

— А я чего? — не понял Стас. — Я про Гончарова говорю!

— Ты про нее говоришь. Все слышали, про кого ты.

Кира покраснела так, что видно было даже с моего места, поднялась и пошла вдоль воды, ни на кого не оглянувшись.

— Ну чего вы, а? — расстроился Пашка. — Кира! Кир, да он не про… — И осекся, сообразив, что делает только хуже.

— Рты закройте, — тяжело сказал Витек, ни к кому отдельно не обращаясь. — У человека день рождения, а вы концерты вспомнили. Нашли время, блин, честное слово, идиоты.

— Да ладно тебе, мы ж любя, — хмыкнул Черкасов, ничуть не смутившись. — Правда, Гончаров? Ну, спой, спой, чего ты. Просто я бы на твоем месте после того раза к гитаре ближе, чем на километр, не подходил.

— Не слушай их, Ром, — шепнула сбоку Аня Черненко, так тихо, чтобы свита не услышала. — Они всегда так, а потом сами же первые и подпевают. Ты играй, у тебя же хорошо получается. Просто…

И запнулась.

«Только не про Киру», — вспомнилось Пашкино. Мог бы и не просить. А позор тут помнили все до единого, вот только что там случилось не так? Стихи были трогательные, да и играл Ромка, судя по «просим-просим» неплохо. Не понимаю. Позор был не мой, но отвечать за него теперь мне.

Взглядом при этом я провожал высокую прямую девичью фигурку — Кира уходила по кромке воды прочь.

Я вытер ладони о штаны и подтянул на гитаре вторую струну, которая с утра поплыла от жары. Над углями сизо дрожало, от воды тянуло холодком, а на скатерти рядом со мной остывала в горке соли картошка Кравцова, до которой пока никто так и не дошел. Не удивлюсь, если берегут как закуску.

Поднявшись с кружкой кваса в руке, я дождался тишины и сказал:

— Сначала тост за именинника. Восемнадцать человеку, взрослый мужик уже. Мы тут все из школы уходим, кто куда, а ты, Пашка, гляди, как уходишь: море впереди, компас в кармане, весь берег своих. Красиво уходишь.

— Красиво! — крякнул Кравец и первым стукнул своей кружкой о Пашкину.

— Во! — только и выговорил Пашка и почему-то покраснел.

Выпили. Я поставил кружку, вытащил гитару из чехла и уселся поудобнее.

Врать не буду, трусил. Класс ждал — кто с интересом, а кто с готовой ухмылкой, а я еще и первые такты смазал.

А дальше пошло.

Куплет слушали, присматриваясь: слова там были простые, дворовые — про то, что пора выбираться из дома. Пашка радостно разевал рот, Лера подпевала, не зная слов, Витек сидел, сложив руки, и смотрел на меня, отвесив челюсть.

Зато на припеве все сделалось само:

— Районы, кварталы, жилые массивы! Я ухожу, ухожу красиво!

К концу песни подпевал Пашка, за ним Кравец, а за Кравцом Гурьева, безбожно перевирая слова.

— Еще! — заорал Пашка, не дав дозвучать последнему аккорду. — Давай сначала, только теперь все вместе! Кравец, ты первый начинай, у тебя голос как у буксира!

Второй раз припев орала уже вся Коса. Кравец гудел глубоким басом, Гурьева верещала выше всех, Пашка размахивал кружкой и расплескал половину на скатерть. Даже Тимур подпевал — одними губами, но все же. Ветром звук стаскивало с берега в воду, и от этого казалось, что орем мы громче, чем на самом деле. Каждый вопил про свое, а выходило про одно: мы все уходили из школы — кто в мореходку, кто куда, — и уйти хотелось вот так. Красиво.

Киру я увидел на втором припеве. Она неторопливо шла обратно вдоль воды, будто просто гуляла и повернула назад, а к последнему аккорду уже стояла у края скатертей. Потом невозмутимо села на прежнее место, и я перестал на нее смотреть, чтобы не испортить дело.

Черкасов глядел не на меня, а на нее, и нервно теребил коробочку мини-диска в руках.

Здесь этой песни не было и быть не могло: у нас ее напишут только через год по местному летоисчислению, если вообще напишут. Впрочем, вряд ли.

Ну а тут ее спел я. Пусть живет.

— А что это вообще? — спросила Гурьева, которая уже сидела ближе всех. — Почему я не знаю? Я все песни знаю, у меня и тетрадка есть, я в нее с радио слова списываю.

— Услышал где-то. Привязалось.

— Где услышал?!

— Где услышал, там уже нету, Наташ. — Я посмотрел в лица одноклассников и кивнул: — Ну что, еще одну?

— Да-а-а! — отозвались они.

Второй я взял домашнюю, обкатанную на Таське — про жвачку:

— Она жует свою «Свежесть» без сахара и вспоминает тех, о ком плакала…

Тут развеселились уже все: «Свежесть» брали в ларьке у школы, и оттого песня выходила как будто про нашу улицу, про Светку из третьего подъезда, про всех сразу. Кравец дирижировал прутиком. Подпевала даже Мавриди, следя между делом, чтобы никто не сбивался.

— Слова! — потребовала Гурьева, едва я доиграл. — Диктуй с начала, Гончаров! Я записываю!

— Наташ, отстань от человека, потом спишешь! — замахал руками Пашка. — Ромыч, давай еще одну, а после уже к столу сядем!

А третьей я отдал им песню Бутусова:

— Я шел к себе домой. Я шел по мокрым лужам. По скользкой мостовой. Ногами снег утюжил…

На этой песне стало тихо по-другому. Даже семечки лузгать прекратили. Лера слушала, подперев щеку, Пашка застыл, не донеся кружку до рта, и даже Стас сидел как нормальный человек и просто слушал. Кира съежилась с краю, обхватив локти, и уходить, похоже, больше не думала.

Пальцы к третьему разу загудели, и подушечки на левой уже саднило.

Когда я закончил, народ начал хлопать, а Пашка смотрел на меня влюбленными глазами — видимо, был горд, что у него такой друг и что гости его дня рождения получили такой эксклюзив.

А мне было не по себе, потому что песни чужие. И дело не только в совести, авторство я присваивать не собирался, но вот что делать, когда попросят спеть что-то из местного?

Дохлопать не успели.

Вдруг взревел на весь берег магнитофон — Черкасов врубил музыку на полную и встал над ящиком, скрестив руки.

— Все, хватит! — перекрикивая музыку, объявил он. — Хватит слушать эту херню! Я магнитофон зачем сюда пер? Батя за него в области бешеные деньги отдал, а вы сидите и слушаете, как этот на трех струнах пилит!

— Выключай! — закричал Пашка. — У меня день рождения, и я сказал, что гитара!

— Выключи, слов же не слышно! — поддержала Гурьева. — Мне записать надо, а он орет!

— Выключай, Черкасов, — проговорила Мавриди тем голосом, каким наводила порядок в очереди за документами. — Никто твой сборник не отменяет, поставишь потом.

— Ну убери, а, — попросил и Кравец. — Дай человеку доиграть, он же никому не мешал.

Загалдели все разом, и даже из свиты Игоря никто за магнитофон не вступился. Черкасов постоял над ящиком, не снимая палец с кнопки, и оглядел берег, пересчитывая своих. Поддерживающих не набиралось, а друзья молча отводили глаза, не желая идти против мнения остальных. А может, и им понравились песни.

Сплюнув, Черкасов ткнул в кнопку, и музыка оборвалась.

Стало тихо, только вода шлепала о песок. И в этой тишине Черкасов проговорил:

— Ну конечно. Гончаров у нас теперь артист. Гончарову хлопаем, Гончарова по второму разу просим. — Он повернулся ко мне. — А ничего, что артист ваш при всем классе спор продул и про это молчит? Пари помнишь, Гончаров? Продул, а теперь отмалчиваешься. — Он повернулся к Тимуру. — Зачитай, у тебя записано.

Тимур Бариев — правая рука Черкасова и, как мне пояснил Витек, бессменный бухгалтер всех классных споров — книжечку всегда носил с собой. Он раскрыл ее без спешки, нашел страницу и зачитал ровным голосом:

— Двенадцатое июня, консультация. Ставка Черкасова — сто рублей. Если Гончаров набирает триста двадцать или меньше, он перед всем классом признает, что он ничтожество. Если набирает больше — Черкасов платит ему сто рублей. Гончаров своих денег не ставил. Записано при всем классе двенадцатого июня.

Все затихли. Лера рядом со мной сжала в кулаке уголок скатерти, а Кравец так и остался с прутиком в руке, забыв, что собирался переворачивать картошку. Я положил гитару на чехол, плашмя, чтобы не гудела, и остался сидеть как сидел.

— А чего было-то? — не понял Кравец. — Я в июне на сборах пропадал, мне никто не рассказывал.

— Спорили, что Гончаров больше трехсот двадцати не наберет, — объяснила ему Мавриди. — Игорь ставил сотню против, а Гончаров без денег. Просто, если проиграет, должен признать, что он ничтожество.

— Ну? — спросил Черкасов. — Сколько там у тебя, рекордсмен?

— Триста девяносто семь.

Стас присвистнул, а Гурьева ойкнула и зашептала что-то соседкам.

— О, у меня столько же, — обрадовался Витек. — Надо же, совпало, Гончар! Офигеть!

— Врешь, — спокойно сказал Черкасов. — С твоих троек? Врешь. Чем докажешь?

Оно и понятно: одно дело — выпалить про сотню на публику, и совсем другое — отдать ее. Интересно, откуда у него самого такие деньги? Одновременно пришло понимание и причины спора: Черкасов просто бахвалился, какой богатый, форсил перед девчонками.

— Ничем не докажу, — так же ровно ответил я. — Код свой я потерял, а карточки с результатом еще никому не пришли, насколько я знаю. Так что отложим. Придут бумаги — тогда и поговорим.

— Да сто пудов Гончар набрал не меньше меня, — вставил Витек. — Я у него списывал!

— Ты его кореш, сговорились, — отмахнулся Черкасов. — Да мошенник ваш Гончаров, поглядите на него! Набрал с горем пополам свои три сотни, а треплется про четыре! Свистеть — не мешки ворочать!

— Сто процентов, что выкручивается! — с готовностью подхватил Стас. — Условие-то помнишь, Гончаров? Перед всем классом вслух скажешь, что чмошник.

— Условие было, что если триста двадцать наберет или меньше, — заметила Мавриди. — А он говорит, что больше. Ты, Стас, хоть слушай, что кричишь, а потом ори.

— Игорь, а сам-то сколько взял? — спросил Григорян. — Назови свое, и сравним по-честному, кто позорится.

— Мой-то результат тут при чем?! — вскинулся Черкасов. — Не переводи стрелки! Карточки эти когда еще придут! Он к тому времени свалит куда-нибудь, да мы разъедемся, и тогда перед кем он будет обещание выполнять?

— Да и черт с ним, — махнул рукой Кравец. — Никому этот спор на фиг не сдался, кроме тебя, Черкас.

— И все-таки, Игорь, — невинно протянула Гурьева, — ты-то сам сколько набрал? Ты же нам так и не сказал ни разу.

— Да не обо мне речь! — завопил тот.

— Ой, а чего это не о тебе… — подхватил кто-то с дальнего края, и там заржали.

Черкасов повернулся на смех, но пойди найди в куче голов того, кто первым заржал.

— Игорь, да успокойся ты, — попробовал Кравец. — Придут карточки, тогда и посчитаетесь.

— Мне сейчас надо, а не потом!

Он побагровел, и дальше его понесло уже всерьез.

— Пари было при всех, Гончаров, и продул ты при всех! — заорал он. — Имей совесть признать, как мужик! А то сидит, поет, красиво уходит! Трус ты, Гончаров. Трус и мошенник, вот и вся твоя музыка!

— Думаю, если бы Гончар выиграл, он бы сразу признался, — сказал Тимур, не поднимая глаз от книжечки. — Сотня — это деньги.

Спорить с этим никто не стал. У матери Ромки в процедурной зарплата была восемьдесят. И логика Тимура простая и понятная, а оттого атмосфера сразу сменилась.

— Слушай, Игорь, — сказал я. — Даю слово пацана, что набрал больше, чем нужно для победы в споре. Готов поклясться. Доказать не могу, но, как придут карточки с результатом, обещаю показать.

— Да ниче твои клятвы не значат! — не отступал Черкасов. — Просто признайся уже и все, проехали!

Компания разделилась: половина глядела на меня, половина на него, и никто уже не смеялся. Пашка открыл было рот, но Витек придержал его за плечо: не лезь, мол, сам разберется. Кира не ушла и теперь — сидела с краю и молчала.

Я уже набрал воздуха ответить, но не успел.

— Ромка-а-а!

Со стороны города долетел тонкий, отчаянный крик. По косе, увязая в песке и размахивая чем-то белым, бежала Таська. Сандалии она несла в другой руке, а бежала по самой кромке, где песок плотнее, — сообразила все-таки.

Обернулись все разом, даже Черкасов.

Под ребрами у меня екнуло. Вряд ли Таська бежала сюда через полгорода просто так. Случилось чего?

— Ромка! Пришло заказное письмо с твоим результатом Испытаний! — прокричала она на бегу, на всю Косу.

Добежав, согнулась, уперлась ладонью в колено и сунула мне измятый с угла конверт.

— Почтальонша принесла… — выдохнула она. — Заказное, мама за тебя расписалась и велела сразу нести. Ну, чтобы уже точно знать сколько. А то проверяли же… Фух… Я через весь город бегом, Ром, я его чуть на набережной не выронила…

На конверте стояли герб и лиловый штамп Госкомиссии. Бумага была плотная, дорогая, совсем не почтовая, и уголок, который Таська всю дорогу стискивала, потемнел от ладони.

Стало так тихо, что слышно было, как дышит Таська. Магнитофон молчал, вода шлепала о песок, и полкласса смотрело на конверт в моей руке. Кравец за спиной осторожно опустил прутик на песок, чтобы не стукнуть.

Черкасов усмехнулся и кивнул на конверт:

— Ну, давай, открывай, Гончаров. Чего ты? Все свои.