Глава 20. Мошенник

Отступать было некуда, да и, чего скрывать, я не хотел больше таиться, достало. Прятать карточку в карман и отмазываться теперь было глупо, ведь я сам пообещал показать, когда она придет. Ну вот, пришла, спасибо маме с Таськой.

Поддев ногтем клапан, я разорвал конверт. Внутри лежала плотная пластиковая карточка с водяными знаками и гербом над строками. На меня с нее смотрела моя собственная фамилия, отпечатанная на машинке, имя-отчество, дата рождения, город, школа, персональный номер гражданина и результат Единого испытания, который я знал и так.

В нижней строке стояло: «500 (пятьсот) баллов». И рядом пометка: «Требует подтверждения».

Я облегченно выдохнул, потому что подсознательно все равно ожидал подвоха. Ну мало ли, не зачли что-то после новых перепроверок и штрафанули…

— Ну, чего ты там разглядываешь? — не выдержал Черкасов. — Свои триста девяносто семь? Показывай давай, раз обещал.

Подняв голову, я увидел, как все сосредоточенно смотрят на меня. Таська от нетерпения аж повизгивала.

— Так, народ, — сказал я скорбным голосом. — Я вас обманул. Мой результат вообще не триста девяносто семь, это я у Витька подсмотрел.

— А я говорил! — торжествующе воскликнул Игорь. — Все-таки есть боженька на свете!

— Тю-ю-ю… — протянула Гурьева. — Это тебе не песенки лабать, Гончаров. Эх ты…

— Сколько там у тебя? — напрягся Тимур, заметив, что я улыбаюсь.

— Говори! — потребовал Игорь, ухмыляясь.

Кира смотрела на море, делая вид, что ей вовсе не интересно.

И тогда я положил карточку на скатерть перед всеми ними лицевой стороной вверх.

Черкасов наклонился, прочитал — и перестал ухмыляться.

— Пятьсот? — выговорил он громко, на весь берег. — Как это пятьсот?! Не понял, че за развод?

— Чего пятьсот? — не понял Кравец, вытянув шею.

Черкасов не ответил. Схватил и перевернул карточку, посмотрел на оборот, потом снова на лицевую сторону, но ничего нового не увидел.

— Пятьсот баллов, — сказал он наконец севшим голосом. — У Гончарова пятьсот баллов. Это как вообще? Че за бред?

Пашка выхватил карточку у него из-под носа, пробежал глазами по строкам, сверил фамилию и поднял голову.

— Это правда, — объявил он. — Пятьсот из пятисот. Роман Петрович Гончаров, третья школа города Светлогорска, с печатью, все как полагается.

Вдруг резко стало тихо. Слышно было только, как у костра стреляет уголек да плещутся волны.

А потом заговорили все разом, и Косу накрыло.

— Покажи! Дай сюда, я тоже хочу посмотреть!

— Да не может такого быть, ущипните меня кто-нибудь!

— Код! — взвизгнула Гурьева, подпрыгнув за Пашкиным плечом. — Код Гончарова тот самый, из списков! Который первой строкой висел, я его наизусть выучила!

— Это наш Ромка! — Пашка напрыгнул на меня и начал теребить вихры. — Гончар-р-р-р!!! Ну ты даешь!

Меня обступили так плотно, будто я вытащил из конверта не карточку, а выигрышный билет. Мавриди читала через Пашкино плечо, Кравец гудел, что ему тоже положено посмотреть, Лера прижимала ладони к щекам, а Тимур молчал и смотрел на Черкасова.

Одна Кира с места не двинулась, но теперь она смотрела на меня. Правда, что было у нее на лице, я разобрать не сумел. То ли не верила, то ли изо всех сил пыталась поверить… и не могла. Не сходилось у нее в голове.

Таська рядом со мной набрала воздуха и выдохнула восторженно:

— Пять… Ромка! Ты же гово… — И осеклась, поймав мой взгляд. А через мгновение уже стояла ко всем лицом и сообщала, уперев руки в бока: — Это мой брат, между прочим! Мой, а не ваш! Его теперь по телевизору покажут!

Карточку тем временем отобрала Мавриди. Посмотрела на свет, потрогала пальцем тиснение золотого герба.

— Печать настоящая, — объявила она со знанием дела. — И водяные знаки на месте, на свету видно. Я в передаче видела, как эти карточки делают. Вот, видите? Если на свет смотреть, видно золотую подпись государя. Держи, Гончаров. Спрячь подальше, пока не заляпали.

И осторожно вернула карточку мне. Я убрал ее в нагрудный карман — и, как выяснилось, очень вовремя. Потому что потом меня снова сгреб Пашка, оторвал от песка и заорал куда-то мне в ухо:

— Ромыч! На моем дне рождения! Это ж лучший подарок, лучше компаса!

— Да! — заорал Витек и тоже навалился сверху.

В общем, меня замяли, затискали и захлопали по спине так, что загудели ребра, печень, почки и вообще все, что можно было отбить, мне отбили.

— А я-то думал, чего это у нас баллы совпали! — проорал Витек, приложив меня по лопатке. — Совпали, е-мое! Гончар тупо мое число взял! Ну ты артист, Ромка!

— Качать! — крикнул кто-то. — Качать Гончарова!

И меня неумело, вразнобой начали качать и валять в песке, который теперь был везде: за воротом, в волосах, кажется, даже в ушах, а потом снова качать. И я летал, видел сверху весь берег, скатерти, дым от костра и хохочущую Таську и не сопротивлялся.

— Я всегда говорил, что Гончаров — голова! — завопил Стас, хотя я был уверен, что никогда он такого не говорил.

— Не свисти! Ты сегодня орал, что Ромка выкручивается! — припечатала его Мавриди.

— Это я не в том смысле орал, — сам начал выкручиваться Стас.

— А в каком тогда?

— Ну, в этом… в спортивном!

Когда меня наконец поставили на ноги, я вытряхнул из волос половину пляжа, и тут за меня взялись всерьез.

— Нет, ты все-таки объясни, Гончаров! — потребовала Гурьева. — Почему молчал-то? Я бы на твоем месте на площади стояла с табличкой, чтобы все видели! И уже интервью бы всем раздавала!

— А чем бы я доказывал, Наташ? — спросил я, отряхнув песок с колен. — Карточек до сегодняшнего дня ни у кого не было, а в списках коды без фамилий. Я свой, что выдали, потерял. Вышел бы я на площадь с результатом в пять сотен и стоял бы там самозванцем без доказательств.

— Правильно молчал, Ромка! — поддержала Ирка Мавриди. — Результат — личная тайна, мне в канцелярии, пока справки для поступления собирала, так и объяснили. Хочешь — подтверждай, не хочешь — молчи хоть до пенсии.

Гурьева уже не слушала — она всплеснула руками так, что было слышно у воды:

— Стойте! Люди! А поздравляли-то кого?! Два дня весь город первую школу поздравлял, скромного гения ихнего! А скромный гений — вот он, на песке сидит и песни нам поет! Ой, что завтра в городе будет…

— Теперь понятно, к кому комиссия приезжала, — задумчиво сказал Григорян. — В газете писали же, что работала в нашей школе. Все гадали, из-за чего. — Он повернулся ко мне: — Из-за тебя, Ром?

— Из-за меня. Потом вызывали в область на проверку, там тоже пришлось доказывать, что я не верблюд.

— Тогда сходится все, — кивнул он. — И проверка, и почему ты молчал.

— Да погодите вы! — Кравец повернулся ко мне. — Это что же выходит? Самый умный выпускник страны сидел тут с нами и мою картошку жрал?

— Жрал, Дима, жрал, как не в себя, — успокоила Мавриди, и берег грохнул.

— А мне соседка с почты говорила, — понизила голос Гурьева, но так, что слышали все до одного, — что за такие баллы миллион дают! Миллион и квартиру в столице!

— Не выдумывай, Наташ, — осадила ее Мавриди. — Не миллион, а государеву стипендию, она за такие баллы положена. В народе ее императорской зовут.

— Ну, пусть стипендию! — легко согласилась Гурьева. — Все равно красиво живут люди. Ромка, ты, когда разбогатеешь, про нас не забывай!

И тут потребовал внимания Витек.

— Слышь! — заорал он, обернувшись к черному как туча Черкасову. — А сотня-то! Сотня за Ромкой! Игорь, ты чего примолк? Долг платежом красен!

Вот теперь замолчали все. Одно дело — чужие баллы, и совсем другое — живая сотка рублей, поставленная на кураже при свидетелях.

— Условие все слышали, — сказала Мавриди. — Триста двадцать или меньше. А тут пятьсот, дальше уже некуда. Считать тут нечего, Игорь.

— Тимур! — развернулся к нему Витек и спародировал Игоря: — У тебя записано, ты и скажи.

Тимур поднял глаза, посмотрел на Черкасова и опять уставился в песок.

— Чего говорить, — проговорил он. — Все и так слышали.

Больше из него не вытянули ни слова.

Черкасов стоял у своего ящика с магнитофоном и тяжело, не мигая, смотрел на меня.

— Врете вы все, — сказал он. — Подделка это. Бланк нарисовали, штамп поставили — делов-то.

— Я тебе только что сказала, что печать настоящая, — отчеканила Мавриди. — Я гербовой бумаги в канцелярии перевидала больше, чем ты мини-дисков.

— Тогда списал! — повысил голос Черкасов и дал петуха. — Я видел, как он строчил на экзаменах! Троечник так не пишет!

— Игорь, — заговорил Григорян, — его в область на проверку вызывали. Затем и вызывали, чтобы проверить, сам ли писал. Проверили и подтвердили, иначе никакой карточки бы не было. После такой проверки говорить, что Гончаров списал, уже смешно.

— Тогда карточка чужая! — понесло Черкасова, и он хватался уже за что попало. — Того Гончарова, из первой школы! Мало ли в городе Гончаровых!

— Письмо к нам домой пришло! — взвилась Таська. — На наш адрес, заказное, мама за него расписалась! Там все Ромкины данные! Я его через весь город бегом несла! Скажешь, я его по дороге подменила, да?! Совсем тупой, что ли?

Черкасов с ненавистью посмотрел на нее, но все же промолчал. Посмотрел на меня зло и тихо сказал:

— Мошенник ты все равно, Гончаров. Не знаю как, но списал ты. Не может у троечника быть пятьсот, хоть ты меня режь.

— Игорь, ну хорош уже, — пробасил Кравец миролюбиво. — Проиграл — бывает. Я вон в волейбол продуваю — и ничего, живой.

— Так, хорош, Игорек! Только не на моем дне рождения, понял? — набычился Пашка. — Хочешь ругаться — ругайся завтра. А мы тут празднуем!

— Не-не, ты при всех спорил, Игорь, не съезжай с темы, — сказал Витек. — При всех и рассчитывайся. Или у нас теперь как-то иначе принято? Не пацан?

И тут Черкасова прорвало.

— Да подавитесь вы своим Гончаром! — заорал он, подхватив с песка сумку. — Сидят, слюни пускают! Артист! Гений! Да когда его обман раскроется, вы еще у меня прощения просить будете! А денег нет у меня, перебьется! Я с жуликами спорить не нанимался!

Он сгреб магнитофон с ящика, намотал шнур на кулак и бросил свите, не глядя:

— Идемте. Нечего тут.

Стас заерзал на скатерти, посмотрел на Черкасова, потом на торт в коробке у Мавриди.

— Дак это, Игорь… торт же еще не резали… — промямлил он и остался сидеть, спрятав глаза.

Тимур качнулся было встать, но тоже не решился, так и не подняв головы.

Ждать Черкасов не стал. Он вскинул магнитофон на плечо и пошел по Косе к городу, один, увязая ботинками в песке. Пашка открыл было рот крикнуть что-то вслед, но Витек качнул головой, мол, пусть идет. Одноклассники молча смотрели ему в спину, пока Черкасов не отошел далеко.

— Между прочим, сотню он теперь точно зажмет, — вздохнула Гурьева.

— Куда он денется, — отмахнулся Витек. — Весь класс слышал, как он спорил. Не отдаст — самому дороже выйдет.

— Слушайте, а давайте сегодня не про деньги, — попросил Пашка. — У меня вообще-то день рождения.

— Дело говоришь, — согласилась Мавриди и хлопнула в ладоши. — Рекорды рекордами, а картошка стынет второй час. Все к столу. И пирог Гончаровых чтобы попробовал каждый: я уже, и он того стоит. С картошкой, яйцами и зеленым луком! М-м-м, объедение!

Ели шумно и вразнобой: сосиски с прутиков, горячую картошку, перекидывая ее из ладони в ладонь, бутерброды из Пашкиной корзины. Пирог смели первым, до крошки, и мне за мать Ромки было до смешного приятно. Таське Кравец налил кваса и подвинул лучший прутик с сосисками, и она сидела среди старших именинницей, а не гостьей. Мордашка ее сияла как начищенный пятак.

Гурьеву тем временем разрывало пополам. Она то вскакивала, глядя в сторону города, то садилась обратно.

— Мне же рассказать надо! — взмолилась она. — Такую новость до завтра держать — я же лопну!

— Сядь, Наташа, — призвала к порядку Мавриди. — Никуда твоя новость не денется, до завтра не протухнет. А торт очень даже может…

— Так-так! — перебил ее чей-то властный голос за нашими спинами. — Почему порядок нарушаем, молодые люди?

Со стороны дач неторопливо подошел парень лет девятнадцати в белом теннисном поло, таких же белоснежных брюках и с ракеткой в руке. Поодаль скучали еще двое таких же отглаженных.

— Дачники, — вполголоса определил Витек.

— Значит так, — сказал парень, оглядев наши скатерти, и поморщился. — Слушайте внимательно, второй раз повторять не буду. Сворачивайте хозяйство. Сейчас подойдут мои гости, им нужен этот берег. А вы валите вон туда, к городу.

Пашка аж поперхнулся пивом:

— Чего-о?

— Я непонятно говорю? — спросил парень, не повышая голоса. — Валите. Пять минут вам на сборы.

Витек молча стянул с плеча полотенце, но я успел раньше:

— А вы кто будете?

— Трубецкой, — сказал парень так, будто выложил козырь. — Никита Андреевич Трубецкой.

Наши примолкли: то ли не поняли, то ли не поверили.

— Фамилия знаменитая, кто спорит, — согласился я. — А ты сам что успел, Никита Андреевич, кроме как родиться?

Трубецкой моргнул, его лицо вытянулось. Возможно, подобных вопросов ему тут не задавали вообще.

— Ты понимаешь, с кем разговариваешь, дурачок? — приосанился он.

— Понимаю, с носителем знаменитой фамилии, — ответил я и кивнул на песок: — А берег общий. Не нравится — ищи себе отдельный.

— Да ты знаешь, кто это, Трубецкой?! — не утерпела Гурьева, вскочив. — Это Ромка Гончаров! Для тебя — Роман Петрович! Он на Едином испытании набрал пятьсот баллов, это первый результат страны! У него, а не у тебя! А ты чего добился, кроме фамилии?

— Наташа… — поморщился я, но было поздно.

Трубецкой перевел взгляд с нее на меня и задержал его на пару секунд дольше, чем раньше. Потом оглядел нас всех по очереди, покивал своим мыслям и сказал без злости, как о зверьках в вольере:

— Смешные вы. Ладно, пошумите пока. Недолго.

И пошел вдоль воды не оглядываясь, отглаженные потянулись следом. Наши засвистели ему в спину, и Пашка громче всех, а мне не свистелось. Интересно, что тут за история с этими знатными фамилиями? Когда они только народиться успели в Союзе?

Про дачника забыли тут же, потому что полезли купаться, рванув в море с воплями, всей толпой и поднимая тучи брызг. Пашку макнули за то, что именинник, потом притопили Стаса — просто так, за компанию. Я же… Я не смог. Просто остался сидеть у ящика, сторожа гитару и составленные в ряд кружки.

Ничего. Не последнее лето живем.

Кира тоже не полезла. Пока все с визгом делили отмель, она поднялась и медленно пошла вдоль воды — в ту же сторону, что и днем, когда ее допекли подначками. Вскоре она вернулась и подошла ко мне.

— Гончаров, отойдем? — сказала она без предисловий. — Разговор есть. Короткий.

Мы отошли к самой воде, где мокрый песок глушил шаги и нас не было слышно. Кира встала лицом к морю и, глядя на горизонт, проговорила:

— Четырнадцатая задача. Ты мне после экзамена рассказывал, как ее решал, а я тебя высмеяла. Расскажи еще раз.

— Зачем, Кир?

— Затем, что теперь я слушать буду по-другому. Рассказывай.

Припомнив задачу, я пожал плечами и рассказал: с какой замены она начинается, где вылезает посторонний корень и почему его отсекаешь проверкой, а не выкидываешь на глаз. Кира слушала, не перебивая и глядя на воду.

— А последняя, с обоснованием? — спросила она, когда я договорил. — Ее в городе, говорят, никто целиком не добил. Я — половину, вторую не успела.

— Успела бы, — сказал я. — Ты небось пошла через оценку сверху? Там она не сходится. Туда заходить надо с конца, от того, что требуется доказать.

Кира подняла с песка плоский камешек, повертела в пальцах и бросила в воду. Блинчика не вышло: камень булькнул и утонул сразу. Ясенева долго молчала, и я уже подумал, что разговор кончился.

— Сходится, — сказала она наконец. — Я ее потом до ночи доделывала. Дошла тем же ходом, только без секундомера. — Она повернулась, и я впервые увидел ее растерянной: не рассерженной, не насмешливой, а именно растерянной. — Значит, пятьсот баллов и правда твои. А я была уверена, что это ошибка. Кто угодно, только не ты.

— Почему не я?

— Потому что я тебя знаю с детства, Гончаров. Откуда это все взялось? За месяц так подготовиться просто невозможно. Так вообще не бывает. Знаешь, сколько ребят готовятся к Испытанию с детского садика? Но пятьсот до тебя никому не покорились.

— Я правда готовился, — спокойно ответил я. — Днем и ночью. Больше мне ответить нечего, Кир. Считай, что мне повезло с головой этим летом.

— Ладно, — сказала она без обиды, как констатируют факт. — Тогда удачи на подтверждении.

— И тебе.

Кивнув, Ясенева развернулась и пошла к скатертям.

А мокрую компанию уже сзывали к десерту. Торт у Мавриди был большой, с кремовыми розами, — она везла его на багажнике велосипеда в картонной коробке и всю дорогу, по ее словам, молилась за каждую розу. Резала сама и следила, чтобы досталось по справедливости: имениннику — роза, Таське — роза, а Стасу — самый скудный кусок без крема.

К вечеру берег стих и подобрел. Кравец натаскал плавника и раздул костер заново, у огня расстелили скатерти по второму разу, и над Косой запахло дымом, печеной картошкой и морем. Таську давно пора было отправлять домой, но она вцепилась сначала в слово «торт», потом в слово «костер», и гнать ее никто не стал: мать сама отправила ее с письмом на Косу, так что дома знали, где мы оба.

Расходиться никто не спешил, и я их понимал: такого дня рождения у нас больше не будет, потому что через месяц мы разъедемся кто куда. Кто знает, соберемся ли еще так…

Гитару из чехла вытащил не я, а Пашка. Вытащил и торжественно вручил мне:

— Давай, Ромыч. «Районы» давай, по третьему разу. Именинник заказывает.

Спели «Районы», причем уже без запинок и хором. Потом Лера тихонько попросила про «Свежесть без сахара», и «Свежесть» тоже спели, и Кравец опять дирижировал прутиком. Таська подпевала громче всех: эту она выучила еще вчера на домашней репетиции и теперь с чувством тянула про жвачку без сахара, в которой не видела никакого смысла.

— А теперь нашу давай, Ромыч! — потребовал Пашка, когда отхлопали. — Из «Пятого океана»! Ну, эту, которую все лето из каждого окна гоняют. Под гитару она вообще знаешь как пойдет!

— Ага, ее, — поддержала Лера. — Пожалуйста, Ром.

Вот тут я и приплыл. Название я слышал, да и мотив, наверное, тоже: он все лето несся из окон, из ларьков и из этого самого магнитофона, который только что унесли. Вот только весь июнь у меня в голове стояли задачи, а не припевы, так что слов я толком не знал, а аккорды и подавно. Чуть не сказал «у нас такой группы не было», но вовремя прикусил язык. Хорош бы я был! Рекордсмен страны, который не может сыграть главный хит собственного триумфального лета.

Система отозвалась раньше, чем я успел открыть рот.

Персональное предложение.

Наименование: популярная композиция группы «Пятый океан». Состав: текст, мелодия, манера исполнения.

Основание: зафиксирован публичный запрос аудитории.

Оплата: утрата музыкального слуха, 7 суток.

Срок принятия решения: 00:03:00.

[Принять] [Отклонить]

Я чуть не рассмеялся вслух. Песню — за слух. То есть петь ее я смогу, а слышать, что пою, — уже нет. С той стороны прайса определенно сидел юморист.

«Отклонить».

Предложение отклонено.

Предложения перемещены в раздел «Отложенные».

Отложенные, значит. То есть не хочет система принять отказ окончательно? Ладно, так даже лучше. Пусть копятся ее предложения, никогда не знаешь, когда что пригодится.

— Слов не знаю, — сказал я чистую правду. — К Испытанию готовился, вообще все пропустил. Напойте, а я подберу. Со второго куплета сыграю, обещаю.

— Как это не знаешь?! — задохнулась Гурьева. — Ее же везде… Ладно, темнота, слушай сюда: я ее всю с радио списала, у меня и тетрадка есть!

И она запела, отбивая ладонью такт по колену, — выше, чем надо, зато от души. Мелодия оказалась простая, на три аккорда с заходом, и со второго куплета я подхватил ее на гитаре, а к припеву уже играл в полный звук. Подтянулся Кравец со своим буксирным басом, за ним Пашка, Таська, и дальше пели уже все, кто помнил слова, а кто не помнил — тот подвывал на гласных, и выходило даже лучше.

По правую руку от меня сидела Лера и подкладывала мне на колени то пирожок, то печеную картофелину: гитаристов, по ее разумению, полагалось кормить. По левую устроилась Ирка Мавриди — она не пела, а вполголоса командовала, кому вступать, и следила, чтобы никто не сбивался.

А напротив, через костер, сидела Кира, которая так и не ушла ни на какие занятия. Она не пела, просто грела ладони у огня и искоса, сквозь пламя, поглядывала в мою сторону — то ли на гитару, то ли на меня, поди разбери.

«Все свои», сказал сегодня Черкасов. Издевался, конечно, но ведь угадал.