Глава 21. Порядок

К десятому часу над Косой стемнело по-настоящему, и наш костер остался единственным светом на берегу. Поэтому фонарики со стороны дач я заметил сразу, еще когда Гурьева допевала финальный куплет песни группы «Пятый океан». Три желтых пятна плыли над темным песком, а за ними шло человек десять. Вряд ли просто гуляли, судя по тому, что не сворачивали ни к воде, ни к пирсу, а шли ровно на костер.

— Ромка, гляди, — дернула меня за рукав Таська. — Кажется, к нам идут. Кто это?

Песня затихла, когда «гости» подошли вплотную. Я перехватил гитару за гриф и, дотянувшись, положил ее в раскрытый чехол. От греха.

Первым в круг света вошел Трубецкой. Все в том же белом поло, только теперь без ракетки. За ним подтянулись его отглаженные приятели, человек пять, и с ними местные представители правопорядка — городовые. Их было трое, все в форме, с бляхами, а фуражки сидели на их головах как влитые.

Старшим был усатый дядька лет сорока с властным лицом, словно вырубленным из камня.

— Вот он, — сказал ему Трубецкой и показал на меня пальцем. — Самозванец. А остальные — его компания. Хамят, ни во что не ставят благородную фамилию, оскорбляют, нарушают порядок.

— Никита Андреевич, а в чем, собственно, дело? — удивился старший городовой. — Ребята сидят, поют под гитару, никого не…

— В том дело, что они нарушают порядок, я же вам сказал! — отрезал Трубецкой, не дослушав. — Шум на весь берег, костер, распитие спиртных напитков в публичном месте. Мои гости отдыхать приехали, а тут табор малолетних хулиганов. А главный у них — вот этот, — ткнул он в меня пальцем, — он мне сегодня надерзил. Прилюдно, при моих гостях. Разберитесь.

— Разберемся, Никита Андреевич. — Старший козырнул ему так почтительно, что у меня заныли зубы в нехорошем предчувствии. — Не извольте беспокоиться.

К нам он повернулся уже другим человеком. И голос стал другим, лающим:

— Так, граждане! Собрались, свернулись, разошлись! Костер залить, стекло собрать! Быстро, я сказал!

— Да у меня день рождения сегодня! — задохнулся Пашка. — Мы никому не мешаем и всегда тут собираемся!

— Дома будешь праздновать, — двинулся на него молодой городовой. — Сказано: разошлись!

Дальше все случилось быстро и погано. Второй городовой пихнул песок, засыпав угли, наступил на скатерть, кто-то из девчонок вскрикнул, Кравец грудью загородил недоеденное праздничное угощение. Таська — ну а кто же еще — кинулась спасать кружки, и молодой городовой, не глядя, отодвинул ее локтем. Да так сильно, что та села на песок и завалилась на спину, всхлипнув, как котенок.

Сорвался я раньше, чем успел подумать.

— Сестру не трогайте! — крикнул я и рванул к ней. — Она же маленькая еще!

Добежать мне не дали. Двое спокойно перехватили меня, буднично взяли под руки. Я дернулся, понял, что без толку, и заставил себя успокоиться. Тихо. Главное, не дергаться.

— А этого, буйного, проверить! — распорядился из-за спин Трубецкой, указав на меня. — Это он дерзил, мало того что аферист. С него все и началось.

— Вы чего творите?! — заорал Витек. — Таська ж мелкая совсем, вы сбрендили?!

— Витя, стоять! — рявкнула Ирка Мавриди так, что притихли все, даже городовые. — Стоять, я сказала! Дима, держи его! Кому в отделение захотелось?!

Кравец сгреб Витька поперек туловища и удержал.

— Да мы жаловаться будем! — заголосила на всю Косу Гурьева. — В управу напишем! Ребенка толкнули, все видели! Я про вас такое расскажу, что вас самих отсюда погонят!

Лера помогала Таське подняться и отряхивала ее, сестра при этом не плакала, а смотрела на городовых так, что могла бы на месте испепелить.

Старший городовой подошел ко мне вплотную.

— Фамилия? — потребовал он.

— Гончаров. Роман Гончаров.

— На тебя заявление, Гончаров. Документы какие-нибудь при себе имеются?

Проверка документов на вечернем пляже по жалобе дачника на шум, ага. В моей прошлой жизни я бы уже снимал все это на телефон и диктовал номер жетона. Здесь телефона не было, поэтому я просто запоминал старшего в лицо. Пригодится.

— Какие документы на пляже… — начал я и осекся. Один документ у меня сегодня был. — Есть вообще-то. В нагрудном кармане. Отпустите руку — достану.

Старший кивнул своим, и мне освободили правую руку. Я вытащил карточку и протянул ему.

Таська из-за спин городовых следила за каждым моим движением.

Читал он долго. Повернул карточку к огню, глянул на просвет — и лицо у него вытянулось и застыло.

— Это откуда у тебя? — спросил он вполголоса.

— С почты, — ответил я как мог ровно. — Пришла сегодня заказным письмом, при свидетелях вскрывал. Карточка Госкомиссии, фамилия и номер там мои.

— Отпустите его, — бросил он своим, и вторая рука оказалась на свободе. Так, это уже интереснее.

Старший, держа карточку двумя пальцами, пошел к Трубецкому. Свет фонарика заплясал по строчкам.

— Никита Андреевич, тут это… — Он понизил голос, но на тихом берегу было слышно все. — Это же тот мальчонка, что рекорд поставил на Испытании. Гордость Светлогорска! Тут пятьсот баллов. Полных пятьсот. И герб, и знаки водяные — все как положено.

— И что? — Трубецкой даже не взял карточку в руки, только скривился. — Подделал. Или украл, что вероятнее.

— Голицын, Вяземский, — не оборачиваясь, позвал он своих. — Подтвердите, что эти люди мешали нам отдыхать.

Двое отглаженных переглянулись. Тот, что повыше, Голицын, пожал плечами:

— Ники, мы только приехали и, собственно, ничего еще не успели увидеть.

— Шумели детки, и довольно мило, — уронил второй, Вяземский, разглядывая наш притоптанный костер. — С гитарой. Может, ну их, а? Поехали к столу. Там водка стынет.

— Подтвердите, что эти люди нам мешали, — раздельно проговорил Трубецкой, и оба разом поскучнели и закивали.

Городовой нахмурился, заиграл желваками, решая, что делать.

— Да вы что думаете, это же он, он, наш Ромка Гончаров! — вступился Григорян. — Его даже в области проверяли, сам ли писал. Проверили и подтвердили.

— Мы пойдем в газету жаловаться, что вы рекордсмена обижаете! — крикнул Пашка. — А у меня, между прочим, день рождения, восемнадцать лет!

— Совершеннолетний, значит, — прищурившись, заметил молодой городовой. — Учтем.

— Паш, помолчи, — сквозь зубы попросила Мавриди и шагнула вперед сама. — Гражданин старший городовой, я староста нашего класса, Ирина Мавриди. Мы пили квас из бидона, костер разводили в яме, мусор за собой собрали. Скажите, что оформить и кому писать, мы все сделаем.

— Разберемся, гражданочка, кому писать, — отмахнулся тот, не отрываясь от карточки.

Про пиво Ирка просто не упомянула. Пустые бутылки давно убрали в мешки с мусором.

— Вон и пометка стоит: «Требует подтверждения». — Трубецкой ткнул пальцем в сторону карточки. — Требует. Подтверждения. Значит, бумажка пока ничего не стоит, а вы тут хором покрываете жулика. Хватит, наслушался этого бреда, достаточно! — Он повернулся к старшему. — Чего вы ждете? Забирайте всех, в отделении разберетесь, кто у них тут рекордсмен.

Старший городовой перевел взгляд с карточки на меня и замолчал. Похоже, он уже прикидывал, как все это будет выглядеть в завтрашнем рапорте.

— Разберемся по порядку, — решил он. — Документ изымаю до выяснения. Все — в отделение, там установим личности.

— Я с тобой! — тут же объявила Таська и вцепилась в мой рукав.

Она все же потянулась за моим чехлом, который был длиннее ее самой. Молодой городовой — тот, что ее толкнул, — молча отобрал гитару и бережно понес сам.

Костер за нашими спинами зашипел. Заливали, похоже, прямо из наших кружек с остатками кваса.

Нас повели через дачи к дороге, где ждал крытый служебный фургон. Шли тихо, только Гурьева шепотом репетировала, что она скажет в отделении. Кира держалась последней, отдельно ото всех. У самого фургона я оглянулся: Трубецкой стоял поодаль, на границе света и темноты, и смотрел нам вслед. Приятели что-то говорили ему, а он не отвечал.

В фургоне было крайне тесно, темно и пахло бензином. Его потряхивало на брусчатке, и кружки в чьей-то сумке тонко позвякивали на каждом повороте. Таська устроилась у меня под боком, напротив белела рубашка Пашки.

— Не, ну а красиво заканчивается день рождения, Ромыч, — сказал он в темноте. — С музыкой начали, с конвоем закончили. Такого ни у кого в городе не было, зуб даю.

— Погоди радоваться, Паш, — осадила Мавриди. — Так, слушайте все сюда. В отделении рты не разеваем, говорим по одному, а лучше — только я. Родителям расскажете потом, когда все кончится, и без художественного свиста. Наташа, тебя это в первую очередь касается.

— А чего сразу я-то, Ир?

— Того, Наташ. У тебя одно слово цепляется за другое, а потом окажется, что виноватыми выйдем мы.

— Он же предупреждал нас, — тихо сказала Кира. Я не видел в темноте ее лица, только слышал голос. — Этот, в белом. Мы посмеялись, а он не шутил.

Крыть было нечем. Не шутил.

Довезли нас быстро. Отделение Городовой службы занимало первый этаж старого дома недалеко от рынка. Внутри казенный барьер, крашеные стены и лавки, а над дежурным на разных уровнях висели портрет государя и плакат про бдительность.

Нас рассадили по лавкам, и дежурный за барьером долго переписывал наши фамилии в толстый журнал.

— Зайченко, — вздохнул Стас, когда очередь дошла до него. — Че писать-то, я вообще с краю сидел…

— Все с краю сидели, — буркнул дежурный. — Середины у вас нет, все кругом невиноватые. А потом показатели раскрываемости падают!

— Гурьева Наталья, — продиктовала девчонка и вытянула шею, следя за ручкой. — Вы разборчиво записывайте, а то потом в бумагах напутаете, я вас знаю.

— Кто бы говорил, — не поднимая головы, отозвался дежурный.

Тимур Бариев на дальней лавке вытащил свою книжечку и что-то в нее строчил, шевеля губами. Заметив мой взгляд, пояснил вполголоса:

— Записываю, что и когда было. Спросят потом — а у меня все есть.

Я лишь молча подивился. Вот же человек… с детства пишет. Интересно, кто из него получится? Журналист? Или секретарь в суде? А может и сам судья, раз класс доверил ему фиксировать все споры?

Таська села, прижавшись ко мне и не отпуская мой рукав. Бояться она, по-моему, уже перестала и теперь озорно вертела головой, осваиваясь и любопытствуя. Все-таки какой-никакой, а опыт взрослой жизни, будет чем завтра Альку удивить… ну, помимо моего рекорда.

— Ром, — с надеждой в голосе шепнула она, — а нас посадят?

— Не посадят, Тась. Успокойся. Установят личности и отпустят. Мы никому ничего не сделали.

— Жаль.

— В смысле?

— Да я, Ром, почтальоншу видела, у которой брат тут работает, — зашептала она еще тише. — Она говорила, тут кормят перловкой какой-то особенной. Вкусная очень.

— До перловки не дойдет, обещаю.

Дежурный, помягчев, вышел из-за барьера и принес Таське воды в граненом стакане. Она, посопев из гордости, все же выпила до дна.

— Ир, а скатерти-то мы на берегу бросили, — шепотом спохватился Кравец. — И бидон Пашкин.

— Завтра сходим и заберем, Дима. Если нас выпустят, конечно. — Мавриди покосилась на дежурного, и тот сделал вид, что не слышал.

Старший городовой скрылся за дверью с табличкой «Пристав», и оттуда послышался его голос, потом второй — ниже и спокойнее. Слов было не разобрать, но интонацию я узнал: подчиненный принес начальству проблему не по чину.

Потом из кабинета выглянул плотный седой пристав в расстегнутом кителе и оглядел наши лавки.

— Это которые с Косы? — спросил он дежурного, хотя других тут не было.

— Так точно. Пятнадцать душ.

— М-да. — Пристав пожевал губами. — Несовершеннолетние почти все. Родителей пока обзванивать не надо, а вот педагога или директора школы уведомить и вызвать. Живо. Из какой они школы?

— Третья школа, все ихние, — доложил дежурный, поводив пальцем по журналу.

— Вот школу и поднимай, — решил пристав. — Звони директору, пусть приедет и опознает своих. И этого… заявителя нашего пригласи. Как свидетеля.

Заявитель, как выяснилось, был уже здесь — Трубецкого привезли следом за нами, на легковой. Вот только уйти ему вежливо не дали, а сидеть тут он был не согласен.

Из коридора донесся его капризный голос:

— Я, кажется, все объяснил на берегу. Мне тут что, до ночи сидеть?

— Никак иначе нельзя, простите великодушно, — зачастил перед ним старший городовой, и голос у него сделался почти просительный. — Вы заявитель, стало быть, свидетель, стало быть, порядок требует… Пять минут буквально, Никита Андреевич, и машиной вас доставим…

— Порядок, — поморщившись, произнес Трубецкой. — Ладно. Пять минут я вам выделю, но ни секунды больше!

Он вошел и сел на дальнюю лавку, нога на ногу, глядя мимо нас. Класс уставился на него во все глаза. Гурьева набрала воздуха, но Мавриди молча показала ей кулак, и Наташа просто шумно выдохнула.

Ждали директора недолго, но Пашка успел задремать у Витька на плече, все-таки пиво дало в голову, а Таська со своей любовью к чтению изучила расписание дежурств на стене до последней строчки.

Наш директор школы, Семен Аркадьевич, ворвался в отделение в пиджаке поверх домашней рубашки и еще от дверей начал требовать:

— Так. Что случилось и почему половина моего выпускного класса сидит в отделении?

— Личности устанавливаем, — с достоинством сказал дежурный. — А вы, гражданин, кем будете?

— Директор третьей школы. Полозков Семен Аркадьевич. Этих обормотов я знаю поименно с первого класса. — Он быстро пересчитал нас глазами, нашел рядом со мной Таську — и что-то у него в лице изменилось. — А это у нас кто? Гончарова-младшая, если не ошибаюсь?

— Таисия, — важно подтвердила Таська. — Я с братом.

— Вижу, что с братом. Вся семья в сборе, замечательно. — Он повернулся к лавкам: — Ну-ка, кто мне скажет, что произошло?

Сказали все разом. Про день рождения, про фонарики, про то, как толкнули Таську, про карточку, и каждый еще от себя добавил.

— Тихо! — Директор поднял ладонь, и класс заткнулся на полуслове: выучка. — Мавриди, доложи по порядку. Одна.

— На Косе отмечали день рождения Паши Редько, — отчеканила Мавриди. — Пришел вот этот гражданин с дачи, потребовал освободить берег, мы отказались, тогда он привел городовых, назвал Ромку мошенником и пожаловался, что он надерзил. При проверке документов Ромка предъявил карточку с результатом Испытания, и нас всех привезли сюда устанавливать личности.

— Так, — уронил директор и, медленно повернувшись, посмотрел на Трубецкого. — Понятно.

Пристав дослушивать не стал и увел директора и старшего городового к себе в кабинет. Дежурный, оставшись без начальства, покосился на нас, придвинул к себе телефонный аппарат и, прикрывая трубку ладонью, стал накручивать диск.

Дверь кабинета закрылась неплотно, и через щель было слышно главное. «Гончаров, Роман», — узнал я голос директора. Потом что-то про комиссию, про область, про «лично присутствовал».

А потом директор заговорил громко, уже не сдерживаясь:

— Да весь город второй день гадает, кто он! Вот он, у вас на лавке сидит! А пометка эта стоит у всех, кто высокий результат показал, подтверждение первого августа в Новосибирске, это порядок Госкомиссии, а не подозрение! Это и не подтверждение, по сути, а что-то вроде Всесоюзной олимпиады, которая определит лучших из лучших! Там же все ведущие вузы соберутся, как на ярмарку! Государь лично приедет лауреатов своей премии награждать!

У Трубецкого дрогнула бровь, лицо вытянулось, да и сам он, судя по позе, начал скисать.

Дверь открылась. Первым вышел пристав, причем уже в застегнутом кителе. В руках он аккуратно держал мою карточку. За ним шли директор и старший городовой, по-строевому смотрящий прямо перед собой.

Пристав остановился напротив меня. Я на всякий случай встал.

— Господин Гончаров… Роман Петрович, — начал он, и по лавкам прошел шорох. — От лица Городовой службы приношу вам извинения. Вышло недоразумение. Личность вашу удостоверил Семен Аркадьевич, документ ваш подлинный, сомнений никаких не имеется. — Он протянул мне карточку двумя руками. — Примите. И позвольте поздравить: такого результата не то что наш город, страна еще не видела!

— Спасибо, — сказал я, убирая карточку в тот же нагрудный карман. — А извинения не мне одному нужны. Сестру мою на берегу толкнули, она вон сидит.

Пристав повернулся. Таська от неожиданности выпрямилась и сделала строгое лицо.

— Соболев! — не оборачиваясь, позвал пристав.

Рядом возник красный, как транспарант, молодой городовой.

— Виноват… — Он откашлялся и наклонил голову к Таське. — Барышня, виноват. Не разглядел в темноте. Прошу простить. Позвольте угостить вас конфетами?

— Ладно уж, позволяю, — царственно разрешила Таська. И не удержалась: — Спасибо, что Ромкину гитару вы аккуратно несли.

По лавкам захихикали. Пристав крякнул и снова стал серьезным.

— Никита Андреевич, — обратился он к дальней лавке, и в отделении стало очень тихо. — Заявление ваше подтверждения не нашло. Молодые люди отдыхали на общественном берегу, шум — в пределах обычного, а дерзость к протоколу не подошьешь. Что же до обвинения в мошенничестве… — Пристав качнул головой в мою сторону. — Сами видите. Так что либо оформляем заявление как есть, с вашей подписью и с проверкой. Чем она кончится — понятно уже сейчас. Либо признаем недоразумение, и все расходятся. Порядок один для всех, Никита Андреевич.

Трубецкой поднялся и снова посмотрел на меня, словно запоминал лицо. Он, похоже, что-то прикидывал, прежде чем кивнуть:

— Недоразумение, так и быть. — И, уже двинувшись к выходу, обронил: — Прошу извинить. Обознался.

Дверь за ним закрылась. Вот только запомнил он меня теперь надолго, к гадалке не ходи. Такие люди своих промахов чужим не прощают, особенно если считают их ниже себя.

С уходом Трубецкого в отделении разом отлегло. Пашка хлопнул Витька по колену, Гурьева застрекотала сразу в обе стороны, а Кравец шумно выдохнул:

— Ну и денек!

Дежурный за барьером поглядывал на меня поверх журнала с откровенным любопытством.

— Всем спасибо, все свободны, — объявил пристав. — По домам, молодые люди, время позднее. Семен Аркадьевич, вам отдельное спасибо, что приехали.

— Мне нетрудно. — Директор пожал ему руку и повернулся к нам. — А вас, голуби мои, я в понедельник жду за аттестатами и попробуйте только опоздать. Гончаров, задержись на секунду.

Класс потянулся к выходу. Директор подождал, пока схлынет, и сказал негромко:

— Поздравляю, Роман. Теперь уже открыто поздравляю, при людях, раз уж ты решил не таить. — Он глянул на дверь, за которой скрылся Трубецкой, и добавил совсем тихо: — А с этими фамилиями впредь поосторожнее. Они проигрывать не обучены. Понимаешь?

— Да я уже понял, Семен Аркадьевич. Спасибо вам.

— Иди, Гончаров. Сестру домой веди, вам обоим от матери сейчас достанется.

Это точно. Про мать мне пока думать не хотелось: час был поздний, я как ушел в полдень с пирогом, так и сгинул — и Таська, посланная следом с письмом, пропала вместе со мной. Дома нас ждал разговор посерьезнее этого.

Я сел на лавку зашнуровать кед и просто подышал. Не считая системы, тайн у меня теперь больше не имелось, и, странное дело, жалко не было. Обещал же я себе разворачивать такие дела в свою пользу. Вот и посмотрим, как оно разворачивается.

У выхода нас нагнала Кира. Тронула меня за локоть, а я, обернувшись, даже не сразу поверил, что это она.

— Поздравляю, Гончаров, — сказала она. — Ты молодец. Спокойной ночи.

И вышла на улицу первой.

Я подхватил чехол с гитарой, взял Таську за руку, и мы шагнули за дверь, на крыльцо.

И ослепли.

В лицо ударил яркий свет сразу с двух сторон. У крыльца, прямо на мостовой, стоял фургон с большими буквами «Приазовск ТВ» на борту, рядом суетились люди с камерами, с микрофонами, с блокнотами, было их много — и все они разом качнулись к нам.

Щелкнуло, полыхнуло, чей-то женский азартный голос прорезал гул:

— Это же Гончаров! Вот он! Это он, снимайте!

Таська стиснула мою ладонь. Из света вытянулась рука с микрофоном.

— Роман! Один вопрос!

И тут же проснулась система.