Глава 6. Почерк

— Горчицу? — хмыкнул я, заливаясь слезами. — С сегодняшнего. Считай, распробовал.

Тася постояла в дверях еще секунду, потом кивнула, поправила портфель и ушла.

Дверь хлопнула сначала за ней, через десять минут — за матерью. Я остался в квартире один, с недоеденной горчицей и полным списком дел.

Начал с мелочи. Вчерашние ошметки ночного плана так и лежали в кармане брюк, а с таким надзирателем под боком, как Тася, улики лучше уничтожать до конца. Так что, собрав ведро, я вынес мусор и по дороге ссыпал бумажные клочки в бак у гаражей.

У бака сидела кошка и смотрела на меня без всякого одобрения.

— Служебная необходимость, — объяснил я.

Кошка зевнула. Ей до моих секретов дела не было.

Дальше шел дурацкий Ромкин почерк, и с я решил дать ему последний шанс.

Вернувшись, сел за стол, открыл тетрадь и устроил полноценные испытания. Страница медленного письма — засек время по будильнику. Страница в рабочем темпе — засек снова. Потом отошел к окну, выждал и перечитал написанное свежим глазом, как чужой человек. По медленной странице выходило сносно. По быстрой — фигня какая-то, как курица лапой.

К обеду картина была ясная. Либо разборчиво, либо быстро — и то и другое сразу у Роминой руки не получалось, и за три дня тренировок этого не выправить. А мне требовалось именно и то и другое, да еще на четырехчасовом экзамене, где рука к третьему часу устает и начинает выдавать правду.

Честный шанс почерк получил, но так и не воспользовался им. Так что, вздохнув и закрыв тетрадь, я сформулировал запрос: «Навыки письма».

Серое окно охотно развернулось.

По запросу доступна позиция: Скоропись, установка.

Состав: моторный навык письма. Скорость, разборчивость, устойчивость.

Устойчивость? Слово звучало убедительно. «Стоимость?» — спросил я.

Оформление новых списаний приостановлено.

Активное списание: блокировка инженерных навыков.

Не допускается амортизация носителя.

Опять носитель. Выходило, что система мне отказала — в первый раз за все наше знакомство. Тяжелые дебафы она, стало быть, вешала строго по одному; фоновые, вроде вкуса, шли параллельно, мелким вычетом.

«Когда будет доступно?» — спросил я, уже догадываясь.

Завершение активного списания: 11.06, 11:40.

Завтра к полудню… Побарабанив пальцами по столу, я признал, что торговаться тут не с кем. Ладно. Полдня я терял, но полдня не неделя.

Окно закрылось, а я вернул на стол историю и математику: раз уж до полудня ходил в школьниках без профессии, пусть ученик отрабатывает каждый час…

Ночь со вторника на среду прошла как предыдущая, только без незваных проверяльщиков типа Таси.

К утру я разобрал и законспектировал две темы по математике, а также добил опорные факты по истории до конца девяностых.

Даты держались в голове крепко, да и к местной коронации (цирк какой-то, ей-богу, они по всему свету ближайшего кровного Романова искали по ДНК) я уже относился без содрогания: год как год, событие как событие, частота встречаемости в билетах высокая.

С сочинением я поступил хитрее. Писать образцовые фразы в нужном темпе я пока не мог, поэтому заготовки составлял устно: три ходовые темы, к каждой — план и цитата из классики, общая для обоих миров. Толстой выручал, Чехов подстраховывал. К четырем утра у меня имелись все три заготовки, а глаза сделались сухими, как наждак. Я тер их, они не отмокали, и я работал дальше.

Утром мать перед сменой заглянула ко мне, увидела заправленную кровать и человека за учебником — картина ее устроила.

— Совсем заучился, лица на тебе нет. Щей горячих поешь и ляг сегодня пораньше, слышишь?

— Ладно, мам, — пообещал я.

Это обещание я, между прочим, собирался сдержать.

***

Списание закрылось, как и было обещано, около полудня.

Я как раз переписывал эталон оформления, когда вдруг услышал тарахтение, издаваемое холодильником. Старенький аппарат гудел за стеной, как и все эти дни, только теперь я в нем слышал и подсевший пускатель, и люфт, и усталость железа. Инженерная выучка вернулась.

Вот только следом организм устроил протест. Я потянулся, зевая до слез и слыша хруст где-то за ушами, потому что зверски хотелось спать.

Умывшись холодной водой, я заварил чаю покрепче. Спать было нельзя, потому что с возвращением профы снялся дебаф, и теперь можно было купить то, что нужно.

«Скоропись», — сформулировал я хотелку, подумав.

Позиция доступна.

Доступные формы оплаты:

1. Немота, 24 часа.

2. Заикание, 5 суток.

3. Тремор рук, 5 суток.

Я прочитал прайс и сначала даже не разозлился. Восхитился скорее. Тремор рук, серьезно? Навык письма с трясущимися руками, лол.

Поискав в сером окне хоть тень издевки, я, понятно, ни черта не нашел. Похоже, система не шутила, просто у нее был такой вот ассортимент дебафов. Ну, то есть того, что она была готова получить от меня взамен.

Один вопрос я все-таки задал, но не о цене. «Возможно ли сохранение исходного почерка с повышением качества?» — спросил я. Мне не хотелось, чтобы почерк Ромки, который в этой школе знали и помнили по старым тетрадям, вдруг изменился.

Позиция настройки не предусматривает.

Предоставляется стандартный навык.

Стандартный так стандартный. Не в моем положении было привередничать, а насчет старых тетрадей я решил принять меры отдельно.

Немота выглядела заманчиво, ибо ну что такое какие-то сутки? Но целый день с немым сыном в этом доме означал скорую, врачей и мать с валерьянкой, а легенда «после того случая» такой нагрузки могла не выдержать.

Оставалось заикание. Пять суток — зато его хотя бы можно объяснить: волнуется человек, Испытание на носу. Повезло еще, что все пять экзаменов письменные, — с устными при таком раскладе я бы погорел на первом же билете.

Из трех зол я выбрал то, которое мог объяснить.

— Работаем с тем, что есть, — сказал я вслух. Пока еще мог говорить чисто.

Позиция: Скоропись, установка.

Оплата: заикание, 5 суток.

Списание начнется немедленно.

Подтвердите.

Я подтвердил. Система поблагодарила, и окошко свернулось.

Ничего не звякнуло и не щелкнуло. Вообще ничего не случилось.

Выждав минуту, я пожал плечами, пододвинул тетрадь и вывел: «Дано».

И увидел чужое слово.

Черт… Буквы стояли ровно, одна к одной, с одинаковым наклоном и чистыми соединениями. Никакой пьяной «н», никакого хвоста трубой. Я написал строку, вторую, разогнался — письмо шло легко, и на скорости строчки не разваливались, а только делались тверже.

Писал я. Голова диктовала моя, и слова были мои. А почерк… почерк был не мой и не Ромкин. Такую красоту я видел только у чертежников старой школы и у одной паспортистки, которая заполняла бланки со скоростью пулемета.

Удовольствие, честно скажу, было странное. Наполовину восторг — как будто в старый прибор поставили другой блок, и он заработал лучше нового. Наполовину мурашки — потому что блок поставили не в прибор, а в меня, и я даже не почувствовал резьбы.

Отмахав полстраницы эталона, я сверился с образцом — ложилось тютелька в тютельку. Открыл вчерашнюю страницу с прописями, положил рядом. Вчера человек писал как курица лапой, сегодня — как чертежник.

Старые тетради Ромы с этой минуты сделались уликой, и хорошо бы им лежать подальше от новых.

Откладывать я не стал. Выдрав из тетради вчерашние прописи и утренние пробы, я порвал их на клочки — дорога им была одна, в тот же бак, к ночному плану. Ромины тетради собрал в стопку и уже собрался припрятать, когда из общей кучи выскользнул и упал на пол сложенный листок.

Подняв его, я развернул. Лист был оборван по сгибу, нижней половины не хватало. По верхней столбиком шли строчки — не формулы и не конспект. Короткие слова, половина зачеркнута и надписана сверху, одно и то же место переправлено трижды. Рука Ромина, только старательнее обычного, каждая буква выведена по отдельности. В правом углу мелко и твердо стояло: «К. Я.».

Стихи. Вернее, судя по правкам, песня: стихи не переписывают по десять раз ради одного слова. Кто такой или такая «К. Я.» и почему лист оборван, спрашивать было не у кого, и я вложил его обратно в стопку.

Потом убрал тетради на антресоли, за коробку из-под печенья. Там ревизий не проводили годами.

До вечера я тренировался писать. Рука не уставала… то есть уставала, конечно, но разборчивость не падала. А на какой-то строчке в голове вдруг мигнуло. Будто кто-то показал мне картинку и сразу убрал.

Длилось это полсекунды, не больше. Белый уголок бумаги, то ли открытка, то ли просто лист, и маленькая рука: карандаш по-детски зажат в кулаке всеми пальцами сразу. На бумаге выведены большие кривые буквы: «ПАПЕ». И все… ни лица, ни комнаты, ни звука — картинка погасла раньше, чем мне удалось ее рассмотреть.

Я посидел, глядя в свою тетрадь. Внутри екнуло. Недосып, решил я. После двух суток без сна мозг и не такое дорисует. Допив холодный чай, я вернулся к тренировке. Непонятный осадок, правда, остался и до самого вечера не рассасывался.

Ближе к шести я решил провести последнее испытание. То есть проверить речь. После покупки я не сказал вслух ни слова — не с кем было.

Откашлявшись, я произнес:

— Проверка. Раз, два, три. Дано: треугольник.

Вышло вот что: «П-проверка. Раз, д-два, т-т-три. Д-дано: т-треугольник».

М-да. На гласных речь шла гладко, а вот на «п», «т», «д» и «к» в начале слова я сбивался. Погоняв разные фразы, я вывел закономерность, от которой легче не стало: запинка приходилась на первую согласную. «Мама», допустим, шло чисто. Зато «привет», «да», «тормоз» и «конечно» выговаривались через два раза на третий.

До ужина оставался час. Я потратил его с пользой: составил себе разговорный минимум. Кивать. Пожимать плечами. «Угу» — вот великое слово, ни одной опасной буквы, работает и как «да», и как «слышу», и как «отстаньте». «Не-а» — как повезет. Числительные — беда, дни недели — беда наполовину. Главное, не строить длинных фраз. Молчаливый сын накануне экзаменов — это даже правдоподобно.

План был хороший. Вот только продержался он четыре минуты. Или около того.

За ужином мать выставила целую сковороду свежих жареных бычков с рынка. Рыба была для меня ватой с костями, но я прилежно хвалил кивками и жевал с выражением. Отец пришел с разгрузки, вымылся, сел и ел молча, устав после двенадцати часов на работе. Тася сидела со своей книгой у сахарницы.

Мать рассказывала про отделение: деда-беглеца наконец выписали, и на прощание он перецеловал руки всей смене по очереди, включая санитарку бабу Шуру. Та от подобного обращения чуть не села мимо стула.

Я слушал и в нужных местах хмыкал — это получалось без запинки, годная замена половине разговора. Все шло по плану: кивки работали, «угу» отбивало подачи.

— Завтра консультация у вас во сколько? — спросила мать. — Клавдия Петровна говорила, вроде последняя перед экзаменом.

— В д-д… — выдавил я, разозлился и уже не останавливался, пока не выговорил все слово: — В д-д-д-десять.

За столом стало тихо. Даже вилка отца остановилась на полдороге.

— Ромочка, — сказала мать совсем другим голосом. — Ты чего это?

— Н-ничего. — Я пожал плечами как можно небрежнее. — Волнуюсь. П-перед Испытанием.

— Ты у меня сроду не заикался. — Она отложила ложку, которой раскладывала бычков, и смотрела на меня во все глаза. — Погоди… Погоди-погоди. Это после того случая, да? Вот оно, выходит… Я же говорила — обследоваться надо было по-человечески, а не три дня — и домой! Голова — это не шутки, это…

— Мам. Все н-нормально.

— «Нормально»! — Она всплеснула руками, и я увидел, что у нее дрожат губы. — Заикается он — и нормально! Завтра же с утра в поликлинику зайду, возьму талончик к неврологу. Пять копеек талончик, не обеднеем. В городской как раз по средам… нет, завтра четверг… ну, значит, запишу на когда есть!

Она уже строила маршрут — по своей медицинской части мать соображала быстро. Я сидел, слушал, и мне было погано. Не от заикания, ведь эту дрянь я купил сам. Неприятно было смотреть, как эта женщина, которой я никто, по-настоящему за меня испугалась. Система списывала плату с меня, а платила почему-то она.

— К врачу не н-надо, — как мог мягко сказал я. — Это от усталости. Высплюсь — п-пройдет.

— А если не пройдет?

— П-пройдет.

— Вот когда пройдет, тогда и поговорим, — отрезала мать.

Отец за все это время не сказал ни слова. Он доел, отодвинул тарелку, посидел, глядя на клеенку. Потом встал, вынул из ящика брусок, снял с полки хозяйственный нож и начал точить. Ширк, ширк.

Нож был наточен еще с воскресенья. Но отец размеренно и тщательно водил лезвием по бруску, и по этому «ширк-ширк» было понятно все, что он не собирался говорить вслух. Кто-то курит, кто-то ходит по комнате. Отец точил ножи.

— Может, Ромка это нарочно, — подала голос Тася, не поднимая головы от книги. — Для солидности. В институт же собрался. Уже все говорят про это. Смеются!

— Тася! — Мать хлопнула ладонью по столу.

Девчонка подняла голову — огрызнуться, судя по всему, но не огрызнулась. Вместо этого просто посмотрела на меня и сказала совсем другим тоном:

— Мамуль, ты же Ромке хотела чаю с медом сделать. Ну вот, попьет, выспится — и пройдет, чего ты сразу.

— Чаю с медом, да… — перевела мать панику в практическое русло и загремела банками в шкафчике. — И спать! Никаких учебников сегодня, Ромка, понял? Совсем себя загнал перед этим Испытанием, будь оно неладно!

На кухне сразу стало легче дышать. На сердце у меня потеплело, и я терпеливо ждал свой чай с медом, вкуса которого все равно не почувствую. Тася сидела над книгой, но страницу до конца ужина так и не перевернула.

Потом мать пошла стелить мне постель — сегодня это дело она никому бы не доверила. Отец доточил нож, попробовал лезвие подушечкой большого пальца и отложил брусок.

— В школе как, Ром? — спросил он, не поворачиваясь. — Игореша Черкасов тебя не трогает?

— Н-неа, — сказал я.

— Смотри, — сказал отец, вешая нож на место. — Там видишь какая загогулина, его отец мне наряды подписывает. Мне и еще полусотне мужиков. Если у вас с Игорем что начнется, а тот отцу нажалуется, оно и по мне ударит. Он в своем оболтусе души не чает.

— Н-н-не лезу я к н-нему, бать, — выдавил я возмущенно. — Сам он.

— Да я не к тому, что молчи и терпи, Ром. Просто предупреди меня, если вдруг что.

Я кивнул. Спорить с человеком, который знал этот расклад лучше меня, не имело смысла.

— И вот что, — проговорил отец, сев напротив и положив руки на клеенку. — Ты скажи только. Репетитора возьмем, если надо. По математике, по чему там еще… В общем, Ром, у нас в порту подмены идут, доплата хорошая. Потяну если что.

Подмены — это выходные и редкие свободные часы. Я посмотрел на его обветренные руки на клеенке и сказал:

— Не н-надо. Сам.

— Ну, сам так сам, — кивнул он, будто другого ответа и не ждал. — Тогда не трать время.

Он поднялся и пошел мыть руки, а я остался сидеть. Чайник уже засвистел, когда Тася закрыла книгу, сунула руку в портфель и достала сложенный вчетверо листок.

— Ой, забыла совсем, — сказала она, и по голосу было слышно: правда забыла. — Тебе передали. Из учительской.

Мать вернулась на свист чайника, взяла листок и развернула. Читала она долго для четырех строчек. Потом подняла на меня глаза.

— «Уважаемая Ольга Николаевна, — прочла она вслух, — прошу вас завтра, двенадцатого июня, к четырнадцати часам зайти в школу. Вместе с Романом. По поводу Романа». И подпись: директор.

На кухне стало тихо, только чайник свистел на одной ноте.

— «По поводу Романа», — повторила мать и положила записку на клеенку, текстом вверх, как повестку. — Это еще что за поводы у нас такие, а, Ром?

Хороший вопрос. Поводов у меня набралось предостаточно, и я сам хотел бы знать, который из них дошел до директора первым.

— П-понятия не имею, — сказал я.

И даже почти не соврал.