Глава 7. Не опозорь школу

Утро четверга началось с меда.

Мать выставила банку на стол еще до того, как я сел, и по выражению ее лица сразу все стало понятно: это не еда, а назначение врача. Спорить не полагалось.

Я намазал мед на хлеб и съел. По ощущениям выходило что-то вроде глины на картоне, но я кивал и жевал с благодарным лицом — этот навык у меня уже прокачался.

— К неврологу я тебя записала, — сообщила мать. — На вторник, семнадцатого. Раньше талончиков нет, очередь у них до осени. Спасибо, Люба из регистратуры своя, а то бы и вторника не было.

Заикание у меня было куплено до полудня понедельника. Ко вторнику я подходил здоровым, как космонавт перед стартом. Система выписывала неудобства аккуратно, впритык к расписанию поликлиники. Отхлебнув чаю, я решил считать это совпадением, потому что думать иначе было неуютно.

— Угу, — буркнул я.

— К двум я подойду к школе. Отпросилась у старшей на два часа, потом досижу до конца. — Мать вытерла руки о фартук и посмотрела на меня. — Ром. Ты мне честно скажи. Натворил чего?

— Н-нет.

— Точно?

— Т-точно.

Получилось не очень убедительно. Мать вздохнула и пошла собираться. Допив свой чай, Тася сказала в пространство «ага» и ушла первой. К чему относилось это «ага», я выяснять не стал. Дешевле было не знать.

***

Последняя консультация шла в двенадцатом кабинете при полном сборе. Даже те, кто одиннадцать лет ходил в школу как на наказание, сегодня смирно сидели и писали: до субботы оставалось два дня, и это чувствовалось в воздухе, как гроза.

Черкасов явился со звонком, в белой рубашке, с Тимуром на полшага сзади. Проходя мимо моей парты, он притормозил.

— О, зубрила! — воскликнул Игорь. — Народ, все в курсе, что Гончар в институт собрался?

Я посмотрел на него, не понимая, чего он так привязался. Завидовать нечему, ученики есть и похуже меня, тогда что? Ревновал к кому-то? Да ладно… К Кире Ясеневой?

В классе загоготали.

Усмехнувшись, я пошел к своему месту, но Черкасов не угомонился:

— Стоять, Гончар, оглох? Я с тобой разговаривал!

Обернувшись, я кивнул:

— Что?

— Короче, давай так, — ухмыльнулся он. — Триста двадцать баллов — твой потолок, такому ничтожеству, как ты, больше не светит. Ставлю на это сто рублей.

— С-ставь, — пожал я плечами. — А если наберу?

— Сотня твоя! — хохотнул Черкасов. — Только куда тебе. Но вот если не наберешь, перед всем классом признаешь, что ты ничтожество.

— Ладно, — сказал я. — Фиксируй, Т-т-тимур. П-пиши в свой б-блокнотик.

Тимур посмотрел на Черкасова, тот кивнул и записал. При свидетелях, при всем классе. Своих денег я не ставил, так что слова, данного у ворот, не нарушил.

— Ты, главное, потом не плачь, — продолжал Черкасов, усаживаясь через проход. — А то проходили уже. Опять решил Ясеневу удивить? В прошлый раз вся школа слушала, как ты унижался.

Снова посмеялись, но это уже была история, которой я не знал, и, судя по лицам, громкая. Кира Ясенева. К. Я. Понятно теперь, чьи инициалы были на оборванном листке.

Все это время Кира сидела у окна, никак не реагируя, но тут не выдержала:

— Черкасов, отстань от человека, — сказала она. И добавила: — А ты, Гончаров, совсем дурачок, раз поддался на этот развод.

Класс грохнул.

Я кивнул, потому что спорить с Кирой было глупо.

Ну а дальше Клавдия Петровна гоняла нас по типовому варианту. Очки на цепочке взлетали и падали, мел стучал, записи на доске появлялись и стирались. Я сидел на своей последней парте у окна, слушал и записывал.

— Оформление! — Клавдия Петровна постучала костяшкой по доске. — Половина из вас потеряет баллы не на задачах, а на грязи. Пишите так, чтобы прочитал чужой человек. Проверять вас буду не я. Я ваши иероглифы за семь лет читать научилась, а комиссия не обязана.

Совет опоздал ко мне ровно на сутки, но об этом Клавдия Петровна знать не могла. Так что я просто писал, сосредоточенный на этом, пока меня не окликнули:

— Гончаров!

Я поднял голову.

— Тихий ты сегодня какой-то, — сказала Клавдия Петровна. — Здоровье как?

— Учу, — выдавил я. — Н-нормально.

— Учи, учи, — глянула она поверх очков. — Раньше бы так старался.

Кто-то хмыкнул.

Когда учительница отвлеклась на кого-то еще, Рыжий рядом со мной шепотом доложил, что ему бы триста набрать и что вся надежда на рассадку. А у Савченко, мол, почерк как у врача, с него станется и нечитаемую шпору написать. Витек с задней парты поймал мой взгляд и показал большой палец. Я кивнул. Чему — не знал, но у нас с Витьком было «все в силе», и выяснять, что имелось в виду, мне совершенно не хотелось. Еще подумает, что я пошел на попятную.

Ближе к окончанию консультации Клавдия Петровна выдала задачу «на подумать». К доске вышла Ясенева и начала ее быстро решать. Я следил за выкладками и на третьей строке увидел, как в преобразовании потерялся минус. Мелочь, но итог будет неверный.

Дальше она гнала уже с этим минусом. Класс молча списывал: проверять Ясеневу у доски здесь было не принято.

— В т-третьей строке, — не удержался я. — Т-там знак п-пропущен.

Класс развернулся ко мне. Ясенева остановилась, а Клавдия Петровна поднялась, подошла к доске и прошлась по выкладке.

— Верно, Гончаров, — удивленно сказала она. — И правда минус потерян. Ясенева, поправь.

Кира молча поправила — в тишине было слышно, как скрипит мел.

— Это как? — услышал я чей-то голос. — Гончар?

— П-похожую з-задачку в сборнике в-видел, — пояснил я.

— Наугад ляпнул, — громко бросил Черкасов со своего места. — Ясенева, дожили! Гончар лучше тебя шарит!

Раздались отрывистые смешки, но без энтузиазма.

— Тихо! — призвала к порядку Клавдия Петровна.

Под конец учительница продиктовала регламент: явка за полчаса, при себе паспорт, две ручки, вторая — обязательно, потому что первая подводит именно тогда, когда нельзя. Черновики подписать и сдать вместе с работой.

— Черновики тоже смотрят, — добавила она. — Имейте в виду: по черновику видно, как человек думал.

Вот на этом и строился мой расчет. Спектакль, который я буду ставить на Испытании, еще с первой ночи учитывал сдачу черновиков.

А после уроков мы отправились к директору. Мать пришла в выходной кофте и с прической. Волновалась она сильнее меня: не знала, куда деть руки, и занимала их делом — поправляла то воротник мне, то сумку себе. По дороге она дважды спросила, точно ли я ничего не натворил, и дважды получила дежурное «н-нет».

— Говорить буду я, — прошептала она. — Слышь, Ромка? А ты молчи и кивай! А то с твоим-то языком говорить сейчас… только хуже сделаешь! Понял?

— Угу, — сказал я.

План был разумный. Я и сам не собирался выступать, потому что ничто не радует учителей больше, чем молчаливо кающийся школьник.

Напротив кабинета висела стенгазета «НАШ КЛАСС — ЛУНЕ». Космическая база на рисунке смахивала на консервную банку с антеннами. Из заметки под ней я вычитал, что наш одиннадцатый «Б» отстает от одиннадцатого «А» на сорок килограммов макулатуры в фонд программы «Циолковский».

Я еще успел подумать, что с такими темпами Луна подождет, и тут дверь открылась. Из нее выглянула завуч, высокая женщина в сером костюме. Папку она прижимала к груди, как щит.

— Гончаровы? Заходите. Семен Аркадьевич ждет.

Кабинет директора я оценил с порога. На стенах висели не портреты классиков, а графики успеваемости по параллелям да план ремонта на лето, весь в красных пометках. В шкафу за стеклом я разглядел начищенные кубки за сбор металлолома и смотр строя и песни. Хозяйство содержалось в порядке.

Сам Семен Аркадьевич меня удивил. Я почему-то ждал сухаря в застегнутом пиджаке, а навстречу нам из-за стола поднялся плотный лысоватый дядька с лицом доброго кладовщика. Мать он усадил на стул для посетителей, мне кивнул на второй.

— Ольга Николаевна, вы, главное, не волнуйтесь, ничего у нас не стряслось, — заговорил он. По голосу было слышно, что таких бесед у него за плечами не одна сотня. — Даже наоборот. Мы тут посоветовались и хотим, как бы это сказать, о Романе вашем позаботиться.

Я подобрался, пытаясь понять, о какой заботе пойдет речь.

— Ситуация вот какая, — проговорил он, вернувшись за стол и развернув к нам лист с таблицей. — Ваш класс в субботу проходит Испытание отдельно, в профильном зале. У таких классов своя программа, и результаты по ним комиссия смотрит отдельно. А это, между нами, очень сильный поток: Ясенева там, весь актив там. А у Романа-то пробник — триста шесть…

Он поднял ладонь, хотя с ним никто и не думал спорить.

— Нет-нет, я разве что говорю? Пробник есть пробник. Но сами посудите, Ольга Николаевна, зачем мальчику лишнее давление? Ведь будет и общий поток, в спортзале. Там поспокойнее, наблюдателей поменьше, никто над душой не стоит. Сдаст Роман потихоньку на свои триста с чем-то, и слава богу. И все довольны.

Он говорил еще и про нервы, и про «после того случая, мы же все понимаем», и про заботу коллектива, а я спокойно читал все его мысли.

Средний балл профильного потока, сводка школы в гороно… Гончаров Р. со своим результатом испортит ему отчет, и сейчас меня из этого отчета аккуратно выпиливали. Забота в этом тоже была, не спорю, только не обо мне, а о себе.

Окончательно я понял, что прав, когда он как бы мимоходом упомянул:

— Да и в гороно того же мнения, Инесса Павловна мне лично звонила, чтобы посоветовать…

Имя Инессы Павловны не говорило мне ничего, зато я прекрасно знал, что просто так подобные звонки с ценными советами не случаются.

— И потом, — директор понизил голос и со значением глянул на мать, — здоровье. Мальчик консультацию пропустил, животом болел. Теперь, Клавдия Петровна докладывает, с речью нелады. Волнение! А в общем зале можно будет так сильно не переживать.

Мать посмотрела на меня, и я понял, что вопрос о пропуске консультации она еще поднимет, просто уже не здесь. И так опозорился.

— Так что Романа мы переведем в общий зал, — бодро подытожил директор, как о решенном деле. — Бумагу я подготовил, нужна только ваша подпись, Ольга Николаевна. Чистая формальность.

— Если школе так удобнее… — кивнула мать, соглашаясь. — Вам, конечно, виднее…

Куда ей было деваться, раз сам директор так говорит? И не мне было ее за это судить. Я выждал, чтобы не заговорить раньше времени, и сказал:

— Извините. Н-нет.

Вышло громче, чем я рассчитывал. Директор и мать обернулись ко мне разом.

— Что «нет»? — спросил директор.

— Я б-буду сдавать со своим к-классом.

На заикании лицо его смягчилось, и это было хуже всего. Он смотрел на меня с искренней жалостью, и я видел, как в нем дозревает «ну куда тебе, милый». Длинно говорить я сегодня не мог: речь разваливалась на второй фразе, а оконфузиться перед этим столом было нельзя. И я поступил так, как всегда делал на совещаниях, где меня пытались заболтать.

— Разрешите. — Я показал на стопку бумаги у него на столе. — Я н-напишу. Выйдет скорее.

Директор, не понимая, подвинул мне лист. Достав ручку, я написал по пунктам:

«1. Прошу оставить меня в профильном зале, с моим классом.

2. Обязуюсь набрать на Испытании более 450 баллов.

3. Если наберу — школа ходатайствует о золотой медали и о представлении на городскую премию.

4. Если не наберу — приношу публичные извинения педагогическому совету за самонадеянность. Форма извинений — на усмотрение дирекции.

Гончаров Р.»

Где-то на третьем пункте меня кольнуло. Черт… Почерк. Новый, канцелярский, поставленный. Директор Роминых тетрадей отродясь не читал, ему можно. А вот Клавдии Петровне такую бумагу показывать не стоило: еще одна улика в списке, который рос не по дням, а по часам.

Я подвинул лист через стол. Директор начал читать со скучающим лицом, но очень быстро оживился.

— Четыреста пятьдесят баллов? — Положив лист, он посмотрел на меня поверх очков и ехидно спросил: — Молодой человек, вы же пробник писали? Сколько вы там набрали? Триста шесть, если не ошибаюсь?

— П-писал, — ответил я, выдержав его взгляд. — Но был не в форме. После т-того с-с-с-случая…

Мать при этих словах выпрямилась и протараторила:

— Семен Аркадьевич, он правда занимается! Ночами сидит, я сама вижу. Он после того случая очень… очень изменился. Клавдия Петровна подтвердит, спросите!

Директор побарабанил пальцами по столу. Потом встал, отошел к окну и стал смотреть во двор, сцепив руки за спиной. Я почти слышал, как внутри у него щелкают костяшки счетов.

Если я исполню обещание, отчет только улучшится. Если же мальчишка провалится — что ж, публично извинится, и это тоже неплохо смотрится в годовом отчете: воспитательная работа проведена. Куда ни плюнь, везде выигрыш.

— А не боишься? — спросил директор. — Перед всем педсоветом извиняться — это, брат, не в тетрадке помарку сделать.

— Б-боюсь, — сказал я честно. — Страшно б-боюсь. П-поэтому и сдам.

Директор обернулся, внимательно посмотрел на меня, и в его глазах зажегся огонек, который я хорошо знал по гаражам, рыбалкам и купейным вагонам. Азарт. Обыкновенный мужской азарт — страшная сила: из-за нее проигрывают зарплаты и вытягивают безнадежные пари.

— Так, — сказал он совсем другим голосом и вернулся за стол. — Так-так-так.

Он выдвинул ящик, достал чистый бланк с уголком школы, положил рядом мой листок и принялся переписывать своей рукой. Вставлял обороты, от которых на меня повеяло родным: «настоящим соглашением», «стороны пришли к нижеследующему», «при недостижении указанного результата». Хозяйственник в нем развернулся во всю мощь и работал с ощутимым наслаждением.

Внизу он вывел «Директор школы № 3» и расписался с хвостиком, после чего повернул бланк ко мне. Я расписался тоже. Рука не дрогнула: такой вот навык.

— Ольга Николаевна, вы свидетель, — почти весело объявил директор.

Мать кивнула, ничего не понимая. За обменом бумагами она следила, как за фокусом: внимательно и без надежды разобраться.

Директор с видимым удовольствием перечитал документ, запихнул в папку-уголок. Потом, поднявшись, открыл стеклянную дверцу шкафа и сунул договор между кубками за металлолом и смотр строя и песни, пристроив лицевой стороной наружу, чтобы читалось.

— Документ, — объяснил он с уважением и прикрыл дверцу. — Пусть стоит. Для твоей мотивации, Роман.

Прощался он с нами уже у двери и мать заверил, что школа в Романа верит и всегда верила. А мне на самом пороге, вполголоса и без всякой канцелярии, сказал отдельно:

— Смотри у меня, Гончаров. Пари — это пари, дело святое. Но ты, главное, не опозорь школу.

— П-постараюсь, — пообещал я.

Он хмыкнул и закрыл за нами дверь.

В приемной завуч перекладывала папки с таким грохотом, что стало понятно: дверь в кабинет тонкая, а слух у нее профессиональный. Когда мы проходили мимо, она головы не подняла. Но уже в спину отчетливо буркнула:

— Наглец.

Я не обернулся, а мать сделала вид, что не расслышала. Получилось у нее хуже, чем у меня: уши покраснели.

Потом мать поехала на автобусе до больницы, и я с ней, чтобы проводить.

Два часа, выпрошенные у начальства, кончались, впереди у нее был хвост смены до самого вечера. Автобус попался полупустой. Мать бросила в автомат монетки за двоих, оторвала два билета, и мы сели у окна.

— Ты когда таким взрослым стал, Ром? — вдруг спросила она.

При этом смотрела не на меня, а в окно. И я вдруг увидел нас со стороны. Усталая женщина в выходной кофте, а рядом — сын, который за одну неделю разучился быть ее сыном.

Раньше она знала про него все, до последней мелочи. А теперь рядом с ней сидел кто-то чужой, и этот кто-то спорил с директором на равных, ел горчицу и не спал ночами, готовясь к экзаменам. Она же все видела и замечала — просто список подозрений у нее, по всей вероятности, пока был короче Тасиного. Вот и объясняла себе как умела: «после того случая». Только что-то все равно не сходилось.

— Н-не знаю. — Пожалуй, ничего честнее я сегодня не говорил. — Т-так вышло, мам.

Она кивнула, не отворачиваясь от окна. Потом нашла мою ладонь, коротко сжала — как в детстве, когда переводят через дорогу, — и сразу отпустила, застеснявшись: большой уже.

Вышла она у больницы. Я посмотрел через стекло на ее маленькую фигурку у проходной и доехал до следующей остановки, потому что вставать сразу не хотелось.

Обратно я шел пешком и подводил итоги. В профильном зале я остался. Мать напугал и, кажется, задел чем-то, но это ладно. Завуч записала меня в наглецы… ничего, переживу, список таких нахалов у нее наверняка длинный.

Вечером, вернувшись с работы, отец вымылся, сел ужинать и за чаем спросил:

— Зачем, кстати, вызывали, Ром?

Я рассказал как есть, стараясь не произносить числительные, где мог, но «ч-четыреста п-пятьдесят» пришлось брать штурмом.

Отец слушал не перебивая, а потом пожал плечами:

— Ну, раз пообещал — сделай.

— Угу.

— Я, знаешь, к директору с тобой сам собирался пойти, — сказал он. — Отпрашивался, просил Черкасова с кем-нибудь сменой поменять, но тот не дал. Сказал, мол, некем заменить. Хотя было кем, просто поленился, наверное.

Больше он ничего не добавил. Допив чай, отец сполоснул кружку и ушел к телевизору.

А в шкафу директора, между кубками, остался договор с двумя подписями. Что ж, теперь мне точно отступать некуда.