Глава 24. Нина

Тем утром я встала привычно рано, но непривычно окрыленная. Испытывать такие радостно щекочущие эмоции для меня было внове. И словно камень с души упал, который я упорно тащила много лет. Даже если я сама не была счастлива, совсем не значит, что я не смогу сделать счастливым кого-то другого. Например одну серьёзную маленькую девочку.

Я напевала и в душе, и готовя завтрак. Тщательно заплела косу. Немного подкрасилась. Косметичку я взяла с собой — пригодится. А так же белую пушистую шаль, которую вязала почти всю осень. Что-то еще по мелочи — собирая все это я буквально порхала. Я и правда была окрылена.

После восьми утра Серёжа повез меня в больницу, конечно же, через кондитерскую, где мы купили упаковку крошечных, но безумно прелестных, как и сама Юля, пирожных.

— Ты как будто переезжать туда собралась, — проворчал Серёжа, таща от парковки до больницы мою объёмную сумку.

— Не дай бог, — вдруг включила суеверность я.

Малышка должна была приехать после одиннадцати, времени с запасом. Я посмотрелась в зеркальце, выгляжу прилично, краснота с щеки сходит. Все должно пройти идеально.

— Сначала в душ, — скомандовала я, входя в палату. — Не так капитально, как в прошлый раз, но благоухать ты должна фиалками, не меньше.

Яна слабо улыбнулась. За те несколько дней, что мы не виделись, она как будто еще сильнее ослабела, увядая на глазах. Я переоделась в халат, пересадила Яну в кресло, покатила в душевую. Затем мы навели порядок в комнате, для обеспечения видимости уюта, я даже свою протею из дома притащила и водрузила на подоконник. На кровать Яны лег лёгкий пушистый плед, на ее плечи моя шаль, голову повязали тонкой косынкой.

— Забирай шаль себе, — махнула рукой я. — Она мягкая и теплая, я долго подбирала пряжу для нее.

Про себя подумала — да уж, равноценный обмен, я тебе шаль, ты мне ребенка.

— Спасибо.

Яна была совсем немногословной — берегла силы для встречи с дочерью. Я покормила ее блендированным супом с ложечки и затем принялась за макияж. Яна подняла на меня удивлённый взгляд.

— Пусть помнит тебя сильной, смелой и красивой.

У Яны не осталось ресниц и бровей, но карандаш немного восполнил утрату. увлажняющий крем, лёгкие румяна, почти прозрачные тени. Сильный макияж только усугубил бы ее болезненную худобу. Закончив я решилась поделиться новостью, что распирала меня изнутри.

— Я заберу ее, — прошептала я. — Заберу, Аскар мне поможет с оформлением документов. Я сделаю ее счастливой. Я буду очень стараться.

Яна чуть сжала мою руку.

— Там, под кроватью…знала, что домой не вернусь, забрала…

Я полезла под кровать и вытащила достаточно большую коробку из плотного картона. Открыла, и заморгала часто-часто, чтобы не разреветься и не испортить макияж. Внутри была маленькая Юлина жизнь.

Первые пинеточки. Два локона волос — матери и дочери. Крошечное платьице. Альбом с фотографиями. Баночка в которой — ужас какой, — давно высохшая пуповина. Погремушки. Ушастый заяц. Любимые книжки. Несколько конвертов. На них просто — моей малышке от мамы.

— Отдашь ей…по мере взросления. Я пронумеровала.

Я не сдержалась, и заплакала. Мы плакали держась за руки, две матери одной маленькой девочки. Та, что уходила, оставляя свою любовь и тепло, и та, что заступала на ее смену.

— Я все сделаю, — сказала я. — И коробку заберу. И буду добавлять в нее то, что станет частью ее жизни и памяти в будущем.

— Не подпускай к ней Риту.

— Хорошо. А ты пока ничего не говори Ляле, будем выдавать информацию постепенно.

Мы вновь привели себя в порядок. Огляделись — палата выглядела настолько пристойно, насколько могла. Кровать прошлой молчаливой соседки была свободна, я не стала спрашивать, куда она делась — не место для таких вопросов. Нам оставалось ждать, этим мы и занялись.

Дверь открылась после одиннадцати. Юлечка вошла в комнату за руку с высокой, незнакомой мне женщиной. Замерла, растерянно, я бросилась к ней, помогать стаскивать с нее теплую куртку и штанишки. Под ней оказалась та самая, подаренная ей пижамка. Потом Юля подошла к матери, Яну мы посадили повыше, подперев подушками, уткнулась лицом в худую женскую грудь и замерла так на несколько долгих минут. Она не плакала, просто молчала и сосредоточенно дышала, закрыв глаза.

— Я надела пижаму, которую ты мне подарила, — сказала наконец Юля, чуть отстранившись.

Яна встретилась со мной взглядом и я кивнула. Снова глаза на мокром месте, и вот стоило краситься в такой день?

— Тебе очень идет, — прошептала Яна. — Ты красавица.

— Спасибо. Я очень хорошо себя веду. Я умница.

Яна помолчала, прижавшись к светловолосой детской макушке, и сказала то, что мне и самой, пожалуй, услышать было не лишним.

— Умницей быть здорово, Юля. Но самое главное, что ты должна мне и себе, это быть счастливой. Даже если кто-то вдруг сочтёт, что не очень ты и умница.

— Я скучаю, — шепнула Юля.

У меня снова защипало глаза от непролитых слез.

— Вы побудьте тут, — нашлась я. — А я сбегаю на пост за чаем. Там нам чайник поставили.

— Ой, я вам помогу, — подхватила соцработник, и мы выскочили из палаты.

Отошли на несколько метров — и расплакались. Мне даже курить захотелось, чтобы разбавить эту горечь внутри едким сигаретным дымом, который никогда мне не нравился.

— Никогда не привыкну, — всхлипнула женщина рядом со мной. — К детскому горю. Оно такое чистое и безудержное.

— Давайте посидим, — решила я. — В коридоре. — Пусть побудут вдвоем.

Мы сидели и молчали, каждый о своем, а возможно и об одном и том же. Мимо нас ходили люди, иногда заинтересованно замирая у приоткрытых дверей вашей палаты.

— Вы хорошая, — сказала женщина.

— Совсем нет, — честно ответила я. — Так просто кажется.

Я не хотела комплиментов, тем более, напрашиваться на них. День, который с утра был таким безоблачным, обещающим и смысл жизни, и само счастье, напомнил вдруг — что путь к этому счастью лежит через чужое горе и детские слезы. Я стиснула кулаки вдруг — я не виновата. Я не сражалась за Юлю. Она просто встретилась на моем пути. Может, все мои пути вели именно к ней, а я не знала, мне казалось, что меня ведет месть.

— Пойдёмте чай накрывать, — решила моя собеседница. — Нам к часу надо вернуться, у нас тихий час.

Я кивнула. Чайник в палате, конечно же имелся — я просто выдумала первый попавшийся повод. Когда мы вернулись мать и дочь сидели рядышком, разглядывая фотографии из альбома. зашумела вода в чайнике. Столик мы пододвинули максимально близко к кровати. Яна не хотела, чтобы дочь видела, насколько та слаба и мы избегали ситуаций, в которых той пришлось бы вставать.

Стол был накрыт. Я помогла Яне удобнее сесть, подложила ей еще одну подушку за спину. Чая ей налила совсем мало, на донышке, понимая, что ей не под силу будет поднять кружку. Юлечке разбавила нежирными сливками, налила и нам с соцработником — ее звали Мариной.

— Очень вкусные пирожные, — сказала Марина.

— Да, — отозвалась Яна.

Она не могла съесть свое, я видела. Откусывала понемногу, делая видимость. Мы тоже для Юли улыбались и старались вести светскую беседу. Сама Юля слопала три пирожных и выпила две чашки чая. Пирожное Яны я тихонько забрала и спрятала в тумбочку. Яна вздохнула с облегчением.

— Нам пора ехать, — напомнила Марина.

Все то время, что Юлю одевали, она пыхтела, сражаясь со слезами, но все же не выдержала и расплакалась.

— Мама, пошли со мной! — зло крикнула она. — Пошли домой!

— Я не могу, — в отчаянии прошептала Яна.

Мое сердце разрывалось. Юля вырвалась и прижалась к матери, уже одетая.

— А моя коробка?

— Ее заберет Нина.

— Пусть и меня заберёт. И тебя!

Яна заплакала. Сухо, без слез.

— Я буду скучать. Всегда.

— И я!

Марина унесла плачущего ребенка на руках.

— Прости, — сказала я. — Быть может не нужно было…

— Не стоит. Это сладкая боль. Мучительная, но отказаться невозможно.

Я попыталась улыбнуться.

— Теперь мы сможем макияж и я поеду за ними следом.

— Езжай сейчас…посижу до вечера красивая. Потом медсестра поможет.

Я кивнула, приобняла ее, бросилась вниз. Успела догнать на парковке. Ехали мы вместе, всю дорогу Юля стискивала мою руку своими маленькими пальчиками. Я сдерживала слезы. Яна права — и сладко, и больно.

— Ты придешь еще? — спросила Юля.

— Да.

— Не забудь мою коробку.

И только тогда позволила себя увести. Мне было в другую сторону, я повернулась и увидела ожидающего меня Аскара. Хотела было улыбнуться, но по его глазам поняла — хороших новостей не будет.

Я столько пережила, Господи. Столько врагу не пожелаешь. Я все жила, жила зачем-то, не умея любить и боясь жить настоящей жизнью. Обрела наконец надежду и теперь глядя в глаза Аскара поняла — опять зря. Все зря. И позорно упала в обморок.