23. Наедине и едины

Нет, угуры Женьке решительно не нравились всем, кроме, пожалуй, еды. Вот еда была великолепная, даже змеи. И чай был настоящим чаем, а не травками с запахом травок. Зато грязь везде была просто феерическая, Женька никогда не видела таких грязных полов, грязных детей и грязных одежд. Удивительно, но кохтэ, живущие в степи, были куда более чистоплотны.

А здесь же она не утерпела и вымыла тарелки сама, прежде чем позволила наложить себе в них еду, а потом Баяр, усмехаясь, ей сказал, что посетители постоялого двора приходят обедать со своей посудой и личными палочками. Женька поглядела на него гневно и потом долго ворчала, что он ее не предупредил. А он только улыбался. И это ей ужасно в нем нравилось: он вообще ни разу еще не повысил на нее голос и не сказал ни единого обидного слова. Очень спокойный, почти безэмоциональный на первый взгляд – но она уже научилась чувствовать его настроение по тени улыбки в уголках губ или по взгляду, порой неожиданно пристальному, почти обжигающему. Она ощущала, когда он смотрит на нее с желанием, всем телом уже, даже не оглядываясь. Удивлялась – что он в ней разглядел такого, что так смотрит? И радовалась. Ей отчаянно нравилось быть рядом с ним Дженной, а не Дженаем.

– Баяр, а чем ты собираешься торговать? – спросила она у степняка, проверявшего сумки. – У тебя есть что-то ценное?

– Да, – кивнул он, извлекая из торбы связку чего-то пестрого и пушистого. – Смотри, это хвостики кусарок. Из них в Угурии делают самые лучшие кисти.

– Кисти?

– Да, для рисования. Здесь очень ценятся рисовальщики. Угуры украшают свои жилища и храмы картинами.

Женька скептическим взглядом обвела убогую комнату вокруг себя. Что-то она не заметила тут никаких картин!

– Да не в деревнях, – тихо фыркнул Баяр. – В городах. Ну и храмы здесь удивительной красоты. А у кусарок плотный и мягкий мех, именно из хвостов получаются самые тонкие кисти. Увидишь, мы продадим их очень дорого. А водятся эти противные зверьки только в степи.

– Почему противные? – замороченно спросила Женька.

– Мелкие и прячутся быстро. Поймать их очень сложно. Наран даже пытался приручить дикую кошку, думал, что будет ловить для него кусарок. Но не вышло, кошка чуть не сдохла у него, отказывалась есть и пить. Пришлось отпустить.

– Надо было котенка брать, – вздохнула Женька. – Выкармливать молоком.

– Да, я тоже так думаю. Но попробуй котенка у матери забери. За такое сама степь накажет. Нельзя убивать кормящую мать, а так просто ни один зверь своего детеныша не отдаст. Звери порой гораздо чище и добрее людей.

Женька, вспомнив свое детство, кивнула. Протянула руку, чтобы потрогать эти самые хвостики, а Баяр вдруг заулыбался, как мальчишка, и мазнул пушистым мехом ее по носу. Она замерла, хлопая ресницами, а мех завораживающе медленно скользнул по ее щеке, потом по губам, спустился на шею, приласкал ключицы. Снова этот его взгляд – потемневший, жадный. Она, не раздумывая больше, шагнула ему навстречу, обхватила руками, запрокинула голову. Готова – и он это видит, не может не видеть. Согласна на все, что он захочет.

Связка драгоценных хвостов упала на пол, мужские руки обхватили ее, вжимая в твердое тело. Горячие как огонь губы прижались к чувствительному местечку за ухом. Женька дернулась, задрожав. Сильные пальцы, отодвинув ткань просторной рубашки, скользнули по ребрам. На мгновение Баяр застыл, тяжело дыша, а потом выпустил ее из рук. Взглянув в наполненные разочарованием светлые глаза и надутые губы, тихо засмеялся.

– Не здесь, Сайхан. Не сейчас. Ты достойна большего. Пусть нашей крышей будет звездное небо, а ковром – шелковая трава матери-степи.

Что ей оставалось делать? Только кивнуть и поднять с пола их “валюту”.

В центре деревни дома были побогаче,чем на окраине, даже обмазанные глиной и побеленные, с деревянными крышами, с резными столбиками, к которым были привязаны разноцветные мешки.

– Это хлеб для нищих, – пояснил Баяр. – Черствый. Голодный будет рад, а сытый мимо пройдет. Считается, что духи милостивых людей охраняют. Наверное, так и есть.

Ведя коней на поводу (верхом по деревне было ездить запрещено), они дошли до небольшого рынка. Несколько навесов с овощами, рыбой и зеленью, пара добротных лавок с тканями и посудой – вот и весь ассортимент. Небогато, но оно и понятно, деревня не самая большая. Зато рыба пахла рыбой, а зелень – зеленью. На вид все было свежее.

Баяр был прав – за каждый хвостик кусарки торговец тканями и красками дал по большой квадратной монете с отверстием посередине. На эти монеты Баяр купил мешочек соли, новую сковородку (старую они все же забыли у реки), муки, рису, сушеной моркови, связку рыбы и пару копченых змей. Остановился на миг у лавки с одеждой, сунул Дженне поводья коня и нырнул внутрь. На связке у него оставалось еще не меньше десяти монет.

А вышел со свертком, и, кажется, без денег. Встряхнул нечто яркое, изумрудное с золотом, велел Дженне:

– А ну примерь. Руки расставь.

Женька догадывалась, что это какая-то одежда, но на ее взгляд она была слишком непрактичной. Шелк же! Глубокого зеленого цвета, расшитое золотыми цветами и диковинными птицами.

– Я этот халат еще в прошлый раз тут приметил. Так и думал, что никто не купит. Очень дорогая вещь. Думаю, тебе подойдет, хоть он и мужской.

И пока Женька хлопала глазами, Баяр ловко надел на нее диковинное одеяние: сначала широкие рукава, потом запах, поясом два раза обмотал и хитро завязал. Сделал шаг назад, весь искрясь смехом – Женька так и стояла на цыпочках, раскинув руки и боясь даже дышать.

Да, он знал, что халат сядет на нее, как влитой. И в какой-то мере заехал в эту убогую деревню, рассчитывая его найти непроданным. Вещь такая, что угуры не купят запросто. Сшитый скорее на мальчика-подростка, чем на мужчину, длиной он был до колена, с высокими разрезами – чтобы на лошади ездить. Теплый, стеганый, подбитый толстой шерстяной тканью. Шелк был только сверху. Вещь очень дорогая, такую впору носить сыну правителя. Откуда такой халат в деревенской лавке – только духи ведают. Баяр предпочитал думать, что специально для него. Нет, ему совсем не жалко было денег. Его женщина должна одеваться достойно. Холодной осенью ей будет теперь тепло. Ну и пусть халат запахивается на мужскую сторону, и узор на нем мужской, и пояс такой, чтобы за него можно было нож заткнуть или ножны привесить. Дженна явно возражать не станет.

Женька наконец отмерла, с горящими глазами разглядывая надетую на нее красоту. Погладила дрожащими пальцами гладкую ткань, очертила вышитую золотой нитью птицу. Попробовала пошевелить плечами. По тяжести одежды было понятно, что вещь на холодное время года. И отказаться бы от подобного подарка – ведь понятно же, что стоимости немыслимой, можно ли себе позволить такую роскошь, но как можно отказаться? К тому же Баяр – не просто воин, а сын хана. Наверное, отказ его расстроит. Нет, не стоит его обижать.

На самом деле Женька просто напросто была жадной, как и все дети, которые выросли в нищете. Этот халат на Женьку надел муж, теперь это – ее вещь. Не отдаст.

– Спасибо, – тихо сказала она, глядя в лицо довольному Баяру, шагнула к нему и, зажмурившись, поцеловала его прямо в губы.

Миг, и он напрягся весь, сжал ее плечи и выдохнул:

– Поехали. Нам здесь больше делать нечего.

Всё. Больше терпеть он не мог и не хотел. Сейчас он увезет ее из угурских земель и сегодня ночью сделает своей. Против Дженна точно не будет, он ощущал это всем своим существом.

С явным сожалением Дженна сняла халат, очень аккуратно сложила его и убрала в сумку. Подхватив жену за руку, Баяр быстро повел девушку вниз по улице. Снова верхом, снова долгая дорога. Снова короткий привал и быстрый перекус холодным вареным рисом с соусом.

К вечеру оба так измучились, что ни о какой любви речи даже не шло. По каким-то своим приметам Баяр вывел их к ручью, расседлал лошадей – и они оба повалились на кинутое на траву одеяло. Уснули мгновенно, и тут уж даже степняк не проснулся до утра. Где там! В этот раз Женька открыла глаза первой, осторожно выбралась из под тяжелой руки, сбегала до ближайших кустов, умылась в ручье и развела костер. Когда ее муж проснулся, она уже заварила чай и подогрела вчерашние угурские хлебцы.

Улыбнулась его сонному виду и взъерошенным волосам, хихикнула, когда Баяр, оглядываясь, помчался к кустам, а потом, фыркая, умывался, измочив рубаху. Разделся до исподнего, демонстрируя ей свое совершенное тело. Не смотреть она не могла, глаза сами по себе скользили по его груди и мускулистому животу.

Завтракали в неловком молчании. Женька то и дело краснела, думая про себя только об одном: дальше ли они поедут, или он прямо сейчас сделает ее своей? Передавала ему хлеб и вздрагивала, когда пальцы их соприкасались.

Вкуса еды Баяр не чувствовал совершенно. Сейчас Дженна могла скормить ему что угодно, даже яд. Не заметил бы. А как она на него смотрела! Тут даже дурачку понятно было бы: эта женщина вся его, до кончиков холодеющих от волнения пальцев. Смог, приручил, уже забрал. Осталось только руку протянуть.

Он и протянул, отставив чашку с недопитым чаем, тихо сказав:

– Иди ко мне.

Секундное колебание, тень сомнения на лице – и она подползает ближе. Губы у Дженны дрожат, дыхание сбивается. Чего боится? Он точно знает – не его. Боли? Нет, никогда он не обижал женщин. Никакой боли не будет, в себе Баяр уверен.

Потянул девушку на себя, бережно уложил на покрывало. Быстрыми легкими поцелуями касался щек, лба, носа. Не торопился. Развязал осторожно тесьму на рубашке. Пальцами шершавыми провел по ключицам. Нежно. Трепетно. Прильнул ртом к трепещущей жилке на шее.

Женька зажмурилась, прикусила губу. Было немного страшно, но теперь она точно знала – силой не возьмет. Не обидит. Хотел бы – уже давно бы взял. Интересно, а он сам раздеваться собирается? Ей еще с реки нравилось поджарое тело степняка. С каким удовольствием она бы потрогала его… Сегодня, наверное, не рискнет, слишком уж цепенеет от его прикосновений, слишком трясется в предчувствии неизбежного, но завтра… Или, может, позже… Но смотреть ей никто не запретит! Как же хорошо, что они не в шатре, а под ясным небом!

Он осторожно потянул вверх ее рубашку, стягивая через голову, замер, любуясь.

– Очень красивая. И вся моя.

Ей оставалось только опустить ресницы, соглашаясь. Твоя, конечно, а как иначе?

Горячее дыхание на ее груди, влажное движение языка, пальцы, рисующие таинственные узоры на животе. Трепетные поцелуи — на плечах, на груди, на боках. Никогда, ни разу Женьку так не любили – иначе она описать этот процесс просто не могла. Все, что было раньше – можно назвать лишь совокуплением, быстрым, грязным и почти всегда болезненным. А сейчас – с ней занимались любовью. И от осознания этого, от нежных, таких ласковых прикосновений она замирала, вздыхала и вся выгибалась.

Острые зубы прикусили нежную кожу, и Женька не выдержала, всхлипнула, потянула его на себя, обхватила двумя ладонями лицо и поцеловала – сама. Скользнула языком в теплую влажность рта, увлекая его в эту сладкую игру. Баяр зарычал ей в губы, словно весь завибрировал. Отпрянул на мгновение, быстро стягивая с нее, а потом и с себя остатки одежды, снова упал рядом и уже сам потянулся к ее рту. Он совершенно не умел целоваться, у кохтэ это не очень принято, но сейчас и здесь готов был вечно пить ее дыхание. Тем более, что Дженне явно нравились поцелуи. Ее руки скользнули на спину, пальцы впились в кожу, притягивая все ближе. Девушка сама раздвигала уже колени, прижимаясь своим огнем к его нетерпению, мурлыкала под его ласками, вся изгибалась.

Больше терпеть он не мог. Опустился на неё, сделал плавное длинное движение бёдрами... и Женька широко распахнула глаза и заерзала, пытаясь ускользнуть от слишком странных, слишком приятных ощущений. Все было не так, как она помнила. Откуда этот жар, это томление, эти волны, поднявшиеся в ней? Он же вдруг сдавленно застонал, упал на неё всей тяжестью, подхватил под ягодицы и задвигался быстро и резко.

– Баяр... – растерянно выдохнула Женька, цепляясь за его плечи.

– Что, сайхан?

– А-а-х!

Он фыркнул довольно и снова прильнул к её губам, ловя ртом жалобный всхлип. Женька мотала головой, вытягивалась в струну, кусала его за плечи, заглушая стоны. Её всю выгибало от горячих губ, от острых зубов, от ритмичных толчков его бёдер, от дерзких пальцев, проникающих в самые укромные уголки её тела.

Он ещё пытался быть осторожным, нежным, но ее жалобные стоны, ногти, царапавшие спину, колени, стиснувшие бока так крепко, словно она никогда больше его не отпустит, просто сводили с ума. Он сорвался. Врывался в податливое женское тело, двигался быстро и торопливо, словно боялся не успеть куда-то. И словно удар молнии — ее протяжный крик, запрокинутая голова и пульсация, увлекающая его в самую тьму наслаждения. Его награда, его победа.

Нет. Он ещё не насытился своим триумфом. Перевернул Дженну на живот, приподнял её бедра и снова наполнил её. Ему хотелось больше и больше, ему было мало. Баяр словно наверстывал те бессонные ночи, когда лежал на одном одеяле с ней и сдерживал свои порывы. Он никогда не знал подобного дикого желания, потребности брать, но брать не ломая, а заставляя стонать, срывая голос.

Потом она спала в его руках, на его груди, а он рассматривал слипшиеся от слез ресницы, опухшие губы, мягкие светлые волосы. Дженна вздохнула, даже во сне ища его, привычно уже утыкаясь носом всего грудь, и Баяр вновь ощутил, как в нем вспыхивает огонь желания. Обычно в таких случаях он с женщинами не церемонился: разворачивал спиной к себе и брал. Ни одна не возражала. Но Дженну будить пожалел. И так её измучил своей ненасытностью.