Глава 12

Даная

То, что найдено, уже не потеряется. Берегите дар, посланный вам свыше. Он поможет понять что-то важное. Или спасет от тьмы. Не только зло возвращается бумерангом. Меркурий ретрограден. Возможно распространение ложной информации, что повлечет за собой массу мелких неприятностей и недоразумений. В делах любовных полный штиль.

«Горячие яблочные драники, политые сметаной и присыпанные сахарным снегом могут предотвратить смертоубийство» – так говорила моя бабушка. Она была мудрая, но меня никогда не любила. То есть, не была, она и сейчас есть. Просто существует в не соприкасающейся с моей, вселенной. Я об этом думала, валяясь на полу черного – пречерного подвала, воняющего отнюдь не антоновкой, которую кстати, купить забыла. А еще я думала, что орущего неприличные слова и плюющегося огнем над моей глупой головой, Боярцева, вряд ли удастся подкупить вкусными оладушками.

– Дань, он ведь не умрет? – дрожащий голос Лешки вырвал меня из ужасающих мыслей о том, что мой освежеванный череп, скорее всего уже сегодня, наденут на кол и пронесут по центру города, как напоминание рабочему люду о важности осмысленных действий.

– Судя по тому, как он голосит, смерть ему не грозит, – пробухтела я, пытаясь собрать непослушные конечности в подобие целостного скелета. Ягодица отдалась звенящей в ушах болью. Вот уж странность – где она, а где уши. Хотя, бабушка, да будет она помянута во тьме не к дурному, говорила, что думаю я именно тем местом, по которому меня стеганул мой ненаглядный койот-муженек. – Максимум охрипнет.

– Да нет, он не умрет? – в ладони мне легло что-то дрожащее, покрытое слипшейся шерсткой, пищящее нечто. Я едва не заорала от ужаса, представив, что могли таить в себе недра исторического здания, стоящего в центре столицы. Вспомнились различные байки из детства про радиационных крыс из метрополитена, и уже жизнь начала проноситься перед моими глазами, которые наконец адаптировались к мраку и я наконец смогла рассмотреть то, что держу.

– А рот ты зачем раззявила? – нахально поинтересовался Леха. – Тебе так видно лучше?

– Знаешь, я вот именно сейчас согласна с твоим отцом. Тебя нужно воспитывать, – вздохнула я, рассматривая замершего в моих ладонях котенка, готовящегося в самые ближайшие секунды отдать богу душу, под яростные завывания, несущиеся с улицы. И я ему завидовала, кстати. Даже местами бы с кабыздохом поменялась, представляя что сделает со мной Боярцев, когда выколупает из-под земли. Да, сдохнуть в подвале завшивев и оголодав, для меня было бы лучшим исходом.

– Воспитывают, когда поперек лавки лежат. Теперь поздняк уже, – хихикнул ушастый философ. – Да дед так говорил, у меня б ума не хватило на такую то мудрость. Ремень у него был с пряжкой, вот он меня пытался перевоспитывать. Больно, но малоэффективно.

– Он тебя бил? – задохнулась я от охватившей мою душу жалости, которая отогнала сверхъестественный страх встречи с неизбежностью.

– Учил, – поморщился мальчишка, а мне показалось что я ослепла. – Ой, можно подумать тебя не пороли. Тоже поди лупили.

– Не пороли, – меня передернуло от воспоминаний. Бабушка била меня больнее, с оттягом. Но не физически. Она могла словами вывалять меня в грязи так, что казалось, что лучше бы избила. Я прижала к груди вздрагивающего котенка и машинально погладила его грудку, чтобы снова не провалиться в темноту, пострашнее подвальной.

Дверь неожиданно распахнулась, и в маленькую келью ворвался тусклый свет, которого хватило мне, чтобы потерять ориентацию в пространстве. Я вдруг поняла, что больше не слышу несущихся снаружи проклятий.

– Пойдем на казнь, – вздохнул малолетний «оптимист», дернув меня за полу разодранного «счастливого» пиджачка. – И это, Люцика надо доктору показать. Умрет ведь, смотри вон, голова вся в крови, и ухо оторвано.

– Люцика? – прошептала я, – это какое же у него полное имя?

– Люцифер, – хмыкнул бесенок, взял меня за руку и потащил на свет.

Ухо оказалось оторванным не только у котейки, с легкой Лехиной руки, названного Люцифером. Меня немного удивило, что бдительная стражница Даздраперма Ивсталовна, была бледна и слишком молчалива, когда мы с Лехой под конвоем «спасателя» ввалились в ее владения. Даже про котенка она промолчала, только лишь поджала сухонькие губки и мелко перекрестилась, равнодушно мазнув взглядом по ангелоподобному бело-грязному существу в моих руках.

– Будет в подъезде ссать, потравлю, – только вякнула «добрая» бабуля, переведя на меня взгляд прозрачных глазок. – Зовут как тварюшку? Надо записать для порядку.

– Люцифер, – улыбнулся от уха до уха чумазый, похожий на мелкого чертенка Лешка.

– Ну, теперь заживем, – хмыкнула баба Даша, водя по листу амбарной книги химическим карандашом, периодически его облизывая. – А матушка мне говорила, что хибару эту на плохом месте построили. Тут, говорят, раньше ведьмов жгли. Прям вот там, где чичас пянтьхаус. Истину вам говорю. Через три дня земля на небесную ось налетить. Мыслимо ли, в одной фатере собралися Диавол, Люцифер, ведьма и чертенок. Ох, девка, тебя то в жертву, похож, готовять. Барин ведьму валяет там прямо в этот момент. Не ходи туда. Дурным закончится. Надо мамуле то сказать, чтоб в погреб спряталась.

– Вы что, с духами общаетесь? – хохотнул спасатель, молодой парнишка, до этого мирно заполнявший какие-то бумажки. – Зачем же матушке вашей в погреб, если на страшном суде она восстать должна?

– Типун тебе, охальник, на все места, – взвилась бабка, а у меня заломило виски и зашумело в ушах. – Жива Матрена Бонифациевна, третьего дня мы с нею на занятия по Румбе шастали. Ох зажигает, мамуся моя. Эй, девка, куда ты? Я исчо не давала разрешения то на проход.

– А нам нужно разрешение? – приподнял бровку мальчик, став точной копией своего папаши Диавола, как его метко прозвала консьержка, которая тут же снова перекрестилась. – Вообще то, она жена Барина, а я сын. И, кстати, дьявол и Люцифер одно и то же. А папе ихнему вы вон молитесь. Надо бы знать.

– Их-машинально поправила я Лешку.

– Чивой?

– Их. Не ихний. Говори правильно. Пойдем домой, – прижав к груди, вцепившегося в остатки того, что раньше было сшитым мною костюмом, маленькими коготками котенка я заковыляла к лифту, кажущемуся мне сейчас раскаленной клеткой, в которой грешников возят на страшный суд.

– Я б не спешила, на твоем то месте, – проорала мне вслед вредная бабулька. – Эх, девка. Все торопются. Все спешат.

Я даже успела ухватиться за ручку решетчатой двери подъемника, которая вдруг распахнулась. Меня откинуло назад. Котенок недовольно зашипел и выгнул костистую спинку.

– Гадина, мразь, сволочь, – проорала фурия, выскочившая из лифта. Лешка замер, с раскрытым ртом, уставившись на Кэт, облаченную в какую-то черную хламиду. В руке ее была зажата метелка, которой она потрясала в воздухе, сыпя проклятиями.

– А я говорила, ведьма, домой лететь собралась. Шабаш там был у них. Истину глаголю. Так с крыши надо было, там площадка есть вертолетная. Слышишь, сатанистка? Ох беда то, глохнут они после ритуалов то. Диавол кобыл этих дюже любит, до глухоты естестветь. Ей-ей. Непотребства с ними вершит. Посвящает, значить, в адептки свои. Их тут табуны ходют, прям мрамор вон стоптали весь копытами своими. Плохой дом, плохой, – снова закрестилась Даздраперма Ивсталовна. У спасателя рука тоже дернулась, чтобы осенить крестным знамением своего хозяина, видимо. Котенок вдруг взвыл и словно маленькая пружина выстрелил вперед своим тельцем, которое умирало всего каких-то пять минут назад.

– Ааааа, – взвыла Кэт, пытаясь отодрать от своей груди одуревшего блохоносца Люцика.

– Оооооо, – застонал спасатель, когда фурия все же ухватила извивающееся тельце кошака и откинула от себя. Тряпка на ее теле с треском разорвалась. Кэт завертелась на месте, отсвечивая идеальным обнаженным телом.

– Лешка, закрой глаза, – мой вопль потонул в какофонии звуков. Точно, как в аду. Там так же наверняка завывают грешники, которых жарят на машинном масле.

– Какого черта тут происходит? – раздался трубный рев, заглушивший, казалось, все остальные звуки во вселенной. Я прикрыла глаза и начала отползать в сторону свалившегося на пол котенка, возле которого уже сидел Лешка, и уважительно гладил вздыбившуюся шерстку, готового к новой атаке Люцика. Консьержка залегла в своем «стакане» и притворилась мертвой.

– Я спрашиваю, что тут за вертеп?

Я уставилась на Боярцева, и чуть не заорала. Его лицо, залитое кровью, казалось действительно дьявольским. И еще что-то царапнуло взгляд.

– Чебурашка, – прошептал Леха. И я наконец поняла, что меня напугало в моем супруге даже больше, чем зверское выражение на перекошенном яростью лице. Спасатель все же перекрестился и боком двинул к выходу из подъезда.

– Я вас поубиваю всех к черту. Всех порешаю, твари. Сука, Кэт, где моя пицца? Подонки, твари…

– Да пошел ты, утырок, – заорала красавица, кутаясь в куртку спасателя, которую парень забыл, делая ноги из дурного дома, построенного на лобном месте. – Ну держитесь. Я вам всем устрою гвадалахару. Можете разминать булки. Тебе не жить, Боярцев, и со щенком своим можешь распрощаться.

– Пошли, пока он не очухался, – дернул меня Леха за волосы, чем немного привел в себя. А это не Леха, это котенок. – Может успеем забаррикадироваться в студии.

– Не успеем, – мне показалось, что меня парализовало от ужаса, пригвоздило взглядом налитых кровью глаз, уставившихся мне в переносицу двумя смертоносными дулами.

– Теперь ты, моя любимая жена, – растянул губы в улыбке, похожей на черный провал, сам диавол. Ему даже не нужно было нажимать на курок, я и без огнестрела вот вот готова была врезать дуба.

– Па, не ругай Даньку, это я во всем виноват. Она просто… – закрыл меня собой мой храбрый маленький рыцарь. Но благородный жест ребенка затмило выражение лица Макара, который вдруг замер на месте, словно молитва бабы Даши все же возымела свое экзорцистское действие, изгнав из него страшную сущность.

– Как ты меня назвал? – прохрипел он, словно сдувшись в один момент.

Макар Боярцев

Не слышал. Я ничего не слышал. Да-да. У меня просто распухли уши. Как там эта дурная делала? Затыкала пальцами свои лопухи и пела «Ла-ла-ла»? Вот мне так же сейчас хочется. Черт. Пацан мой сын, и с этим ничего нельзя поделать. Ничего. Но я не готов вот так, сразу становиться отцом. Это же просто какой-то сюр. Папа. Да какой отец из меня? Я с собой то не знаю, как справиться. С дурой этой курчавой не знаю как себя вести. А тут «Папа». Схватился за голову, и снова бездумно уткнулся в новостной блок.

– Ну не расстраивайтесь. Это же не конец света, в конце концов, – тихий голос поганки, заставил меня оторваться от экрана плазмы. Я видел сегодня репортаж этот в программе «Дежурная часть. Светское» уже не в первый раз. Но снова сижу и пересматриваю, с упорством маньяка, свой позор. Точнее не так, я бездумно ковыряюсь в своей ране, пытаясь отвлечься от еще более страшных и хаотичных мыслей, чем то, что опозорился на всю страну.

– Интересно, какая тварь журналюг на меня натравила? Узнаю, зарою, – прорычал я, прижав к ушам пузыри со льдом, заботливо поданные мне мерзкой женушкой. – А скажи, задница у меня ничего. Я шикарен, даже в таком положении, не правда ли?

– Я не… – покраснела Даная. Черт, как мне нравится выводить ее из равновесия. Она стесняется, как институтка на первом балу. – Но виляете вы ею в такт писку, которым закрыты обороты вашей речи. Это красиво.

– Вопрос был риторический. Могла бы не утруждать себя очередным идиотским ответом. Я и так знаю, что достоин только восхищений. Чего о тебе не скажешь, дорогая. И чем у нас воняет? – втянул ноздрями восхитительный аромат печива, корицы и яблока.

– Леша был голоден. Я позволила себе порыться в холодильнике. Там еще рыба была красная и молока немного, я накормила Люцифера, – прошептало это недоразумение. Господи, как она до лет то своих дожила с таким характером?

– У меня не бывает молока. Я не переношу лактозу, – поморщился я. Кого она там кормила? Люцифера? Совсем колпак у девки рванул. Уже ангелы падшие ей мерещатся. Скоро начнет еще на людей кидаться с отверткой, с нее станется. Такие тихони всегда сходят с ума стремительно и маниакально. Нужно в законодательство внести предложение, в ЗАГС только со справкой из дурки. А то вон оно как бывает. Женишься на овце, а получаешь безумную ламу.

– Ну как же, в бутылке, на дверце, я понюхала.

– Это соевый протеин, детка. Нюхаешь ты еще хуже, чем выглядишь. Запиши себе, что эта функция тебе тоже недоступна, так же как и психическое здоровье. Ты еще и отравительница. Не завидую я несчастному владыке ада, которого ты угостила. С непривычки будет стрелять, дальше чем видит, – зря я засмеялся. Уши обожгло болью.

– Боже, он же кроха совсем, – девка быстрее белки, метнулась в недра квартиры.

– Мадам, у вас есть карманный падший ангел? Вы восхитительны, – проорал я вслед ненормальной, встал с дивана и пошлепал на кухню. Живот свело от голода, слишком уж аромат выпечки был сногсшибательным. Интересно, что еще там задумала эта холера. Лешка сидел за столом и за обе щеки уплетал что – то умопомрачительное, присыпанное сахарной пудрой и залитое моим кленовым сиропом. Моим, черт бы их всех побрал. Моим сиропом, привезенным на заказ.

– Вкусно? – поинтересовался, выхватывая из горы, исходящих паром, оладий, самый, как мне показалось аппетитный. Мамуля моя, пока не стала дамой высшего света и еще старалась для сына, говорила – бери всегда с тарелки «то, что на тебя смотрит». На меня сейчас смотрел именно этот – пышный, залитый сиропом, зажаристый драник.

– Опупительно, – пробубнил сын Ларки, блаженно щурясь. Сын Ларки, черт бы ее подрал. – А чай мне не понравился.

– В моем доме нет чая, – боясь, что проглочу не жуя невероятную вкуснятину и отчаянно заставляя себя двигать челюстями, хмыкнул я. – Танин вреден.

– Я нашел пакетик, там на чашку всего было, правда. Можешь выпить, но я не советую. Параша редкостная. Вкус портит, – маленький гурман снял с бокала, в котором запаривал напиток, блюдце и у меня оладышек встал поперек горла, от поплывшего по кухне, очень знакомого травяного запаха. Чаек то золотой получился. Твою мать, в этом доме теперь не спрятаться не скрыться. Вскочил с высокой табуретки, вылил в раковину веселый «чаек» и посмотрел на ребенка.

– У меня есть свод правил. Не лазить по МОИМ шкафам, не входить в МОЮ студию, не трогать МОЕ оборудование, не орать, не слушать громко музыку, не портить воздух, постараться не попадаться мне на глаза без особой нужды, никаких животных в пентхаусе кроме ламы и…

– Передвигаться только по воздуху, питаться солнечным светом, желательно стать бесплотным, – хмыкнул ушастый нахалюга. Сто пудово он знает, что заварил в моем любимом бокале, судя по хитрой морде. И сделал это специально, руку дам на отсечение если я не прав. – Нет уж, дорогой папуля, мы в ответе за тех кого приручили.

– И еще, самое главное правило, не называй меня папулей, – прорычал я, завращав глазами.

– И как же мне тебя звать тогда? – насупился Леха.

– Как угодно, но только не папа, не отец, не батя, папенькой тоже не надо, – вякнул я трусливо, ухватил второй оладий с тарелки, зашипел от боли в обожженных пальцах, ухватился за ухо, взвыл теперь от боли в травмированном ухе и завертелся на месте.

– Что тут у вас? Неужели так невкусно? – Лама появилась на пороге кухни, растерянно глядя на оставленные мною разрушения. Ну да, я уронил барный стул, снес со стойки мой любимый бокал, все еще воняющий «чайком» и сбил стоящую скульптуру пантеры, которую зачем-то приволок из Индии.

– Очень вкусно. Пальчики оближешь. Даже лосю понравилось, – хихикнул наглый сопляк. Я аж присел от такого нахальства. Это кого он лосем назвал?

– Кому? – икнула гангрена, выпучив свои глазюки.

– Лосю, ну Барину, как его охранщица зовет. А чего, я подумал, он тебя ламой зовет, сам на лося похож. Из вас выйдет хорошая пара. Папой то его же нельзя звать, – совершенно невозмутимо заболтал ножкой поганец, свесив ее со стула. До этого он сидел поджав под себя маленькую пятку. Так всегда сидела Ларка. Я удивлялся, как же ей так удобно? Генетическая память.

– Охранница, – поправила его Даная. – Макар Федорович, звонила Гор…, Ольга Константиновна. Спрашивала, в какую школу пойдет Леша в этом году. В старую, или у вас другие идеи есть.

– Как это в школу? Этим что, тоже я должен заниматься? – боже, только вот этой боли головной мне не хватало. – Мало мне своих дел. Займись, я тебе за это заплачу, сколько скажешь. И вообще, нужно нам с тобой обговорить будет условия сосуществования и сотрудничества.

– Вы отец, ребенок должен получить образование. Иначе придется вам его всю жизнь содержать, – дернула плечиком носительница дурных вестей и ненужных мне ушастых мальчишек. Тоже мне, богиня судьбы, блин. – И вообще, вы обещали мне немного другую службу.

– Дура совсем. Всю жизнь? Думай, что несешь. У нас вообще опека временная. А ты мачеха и моя жена. Так что перо в тощий зад и дорога в кочках, даю тебе карт-бланш. А я спать. От твоих плюшек клонит в дрему, не забивай мне голову. Надо же, отец. Фиг вам.

Я так мечтал свалиться в кровать, закрыть глаза, провалиться в небытие. Чтобы без них, без вот этого всего. Чтобы хоть ненадолго вернуть себе свою жизнь. Чтобы ушастые уродцы не обзывали меня лосем, а дурные тетки не заглядывали в душу своими глазюками. Чтобы утром встать, провести фотосет с очередной силиконовой грелкой, пожрать в ресторане, хлебнуть просекко, а вечером сыграть в поккер, или зависнуть в «ночнике» с какой-нибудь глупой курицей, мечтающей попасть на обложку глянца через койку.

Спать, нужно просто поспать. Утро вечера мудренее. Я свалился на любимый матрас, и…

– Аааааа, – заорал, ошалев от вони. Забарахтался на шелковой простыне, пропитанной чем – то, чего тут не должно было быть никогда. Вскочил, запутался в покрывале, вымазанном чем-то отвратительно липким, подскользнулся на луже на паркете и с грохотом ляснулся об пол. Вкусные оладушки подскочили к горлу. Я уставился на два горящих красным огнем дьявольских чужих глаза, зырящих на меня из-под дорогущей кровати и захрипел, больше не в силах выдавить из себя звука от сковавшего мое тело ужаса.

– Люцифер нашелся, – заорал где-то за дверью мой сын.

– Помогите, – мой хрип потонул в оглушительном шипении. Что ж, пока монстр будет жрать меня, эти двое наверняка успеют сбежать.

Хотя, мне то какая разница, что будет с этими двумя? Или есть? Мне страшно за них? Черт. Точнее Люцифер.