Глава 18

Даная

Не судьба идет за вами, а вы за ней. Вдумайтесь в это изречение. Прислушайтесь к тому, что говорит вам сердце. И верьте не только глазам. День будет хлопотным и насыщенным. Приготовьтесь к выгодному предложению. Луна в пятом доме. Меркурий ретрограден.

Солнечный лучик каким то чудом проник сквозь плотно закрытые шторы. Я поморщилась, когда этот нахальный посланник доброго утра тронул мое лицо своим светом. Нехотя открыла глаза и застонала от разочарования. Я проснулась одна, в расхристанной постели. Тело отдалось саднящей, какой-то тягучей болью. Но она показалась мне сейчас отрезвляющей и очень приятной. Боже, что же я натворила? Стыдно то как. Захотелось зарыться с головой под одеяло и умереть в этом огненном укрытии, насквозь пропахшем моим первым и единственным мучителем. Умереть от стыда за сделанное – высший пилотаж. Бабушка мне всегда говорила, что надо сначала думать, а потом делать. Так почему же в моей жизни все наоборот? Наперекозлячку?

«Мы опоздали в школу» – отрешенно подумала я, мазнув взглядом по электронным часам, стоящим на прикроватной тумбе.

– Мы опоздали, – взвизгнула, подскочив на своей расхристанной простынями голгофе, на добрых полметра. Мышцы загудели, словно вчера я бегала марафон.

Дверь распахнулась. Я вцепилась в спасительное одеяло и попыталась закуклиться в него, стараясь скрыть бесстыдную свою наготу. Только бы это не Лешка был. Господи, позор какой.

– Знаешь, я даже не думал, что испуганные ламы настолько аппетитны, – ухмыльнулся Боярцев, нагло пялясь на меня своими чертовыми омутами. – Это одеяло тебе не идет. Без него существенно лучше.

– Мы опоздали в школу, – простонала я, борясь с болезненными спазмами внизу живота и головокружением. Черт, что со мной? – Ты можешь хоть иногда быть серьезным. Лешку у нас отнимут. Ольга Константиновна…

– Я уже съездил в школу. Директор тамошний страшно любит пиастры, поэтому согласился встретиться на час раньше. Наш ушастый теперь вполне себе учащийся элитного лицея, со всеми вытекающими.

– Макар, я… Слушай, то что случилось ночью…

– Это было прекрасно, – перешел на шепот мой, теперь уже абсолютно настоящий, муж. – Ты спала так сладко утром. Что я решил тебя не будить. И знаешь, какие у меня на тебя сегодня планы?

Я не думала, что мурашки могут быть такими колючими. Даже не острыми, а похожими на искры от костра, отлетающие и оставляющие сотни мелких ожогов на незащищенной коже. А мне они сейчас, казалось, прожигали нервы до дыр.

– Макар, в доме ребенок, – простонала я, умирая от распирающего душу, яростного желания. Его губы прикасающиеся к моей коже клеймили. Черт, да что же это?

– Вообще-то, я имел в виду семейное разграбление магазинов, и набивательство пуза вредной едой. Лешке в школу через неделю, а он почти голый. В гимназии мне дали список того, что нужно приобрести. И я думал, что ты, как настоящая жена и мама поучаствуешь, – прошептал коварный соблазнитель, прямо мне в рот. – Но, мне нравится ход твоих мыслей, моя царевна. И я готов о сврих наполеоновских планах и закатиться тебе под бочок, если…

– Не если, – вывернулась я из огненных чар Боярцева, вдруг ставшего странно другим. Абсолютно. Словно прилетели инопланетяне и просто подменили несносного едкого мужика, на сладкого любящего дяденьку. И эта промена в нем меня странно пугала, вот уж неожиданность. Я прошлепала к стулу, на котором была комом свалена моя одежда, придерживая постоянно спадающее одеяло. Выкопала из вороха смятых тряпок трусики, бюстгальтер и то, что раньше было домашним платьем. Теперь этот предмет туалета больше походил на разодранный дикими псами маскхалат. Достала из шкафа джинсы и блузку. Натянула их, плохо слушающимися руками на свое дрожащее тело, под пристальным взглядом этого несносного нахала.

– Слава богу, ты оделась. Ты прошла по краю, лама. Еще немного. И я бы тебя просто съел, – прохрипел Макар, медленно поднявшись с дивана. Я не поняла как, но он оказался возле меня в мгновение ока, словно принесенный попутным ветром. И дернуться не успела. Его губы начали свое захватническое путешествие, от моего виска, спускаясь все ниже и ниже. По шее к…

– Лоси ведь не едят глупых лам, – обморочно простонала я.

– А если это лоси безумцы?

Он не лось. Он самый опасный на свете змей искуситель, гипнотизирующий и подчиняющий. Я и представить не могла, что умирать и оживать в руках мужчины настолько сладко. Так одуряюще восхитительно слушать шепот.

– А чего это вы тут? – заспанный детский голосок прогнал морок. И слава богу. Иначе я бы просто сдурела окончательно. Лешка стоял в дверях, прижав к груди ухмыляющегося котенка и хмурил бровки. Так же, как и сводящий с ума мужчина, так и не выпустивший меня из своих объятий. – Целуетесь? Молодец, лось. Но учти, обидишь Даньку, я тебе надеру задницу, понял?

– Это не то что ты думаешь, – проблеяла я, вывернувшись из захватнических рук Боярцева.

– Конечно, просто у тебя заболело ухо, а Лось решил проверить, нет ли у тебя в нем соли, – хихикнул ушастый поросенок, блеснув хитрыми глазенками. – Лоси же любят соль лизать.

– Я оторву сейчас твой любопытный нос, – хмыкнул Макар и сделал шаг в сторону сына. Котенок в руках мальчика зашипел и вздыбился шерсткой, превратившись в комок злобы. – И это, еще раз назовешь меня лосем, это я надеру тебе зад. Тоже мне, рыцарь печального образа. Дон Кихот Ломанческий, защитник обиженных и угнетенных лам.

– А как мне тебя звать то тогда? – наморщил носик постреленок, явно придумывая пообиднее погоняло любимому родителю.

– А как все дети зовут отцов? – насупился Боярцев. Я икнула, рассматривая стоящих друг напротив друга мальчика и мужчину. Да уж, верно говорят, кровь не вода.

– Батонами, шнурками иногда, – вредно ответил Леха, но не отступил. – Могу звать тебя предком. Хотя, какой ты мне предок, у нас даже фамилии разные.

– Родной, между прочим. По крови ты мой сын, значит я тогда буду тебя звать лосенком. Уяснил? Как думаешь, если в новой школе я озвучу наши с тобой родственные связи…?

– Только попробуй, – голосок ребенка зазвенел. Котенок молниеносно выстрелил лапой и полоснул воздух прямо возле раздувающихся ноздрей Боярцева, который был готов к нападению адского существа в этот раз. Вынул откуда-то пульверизатор и брызнул в извивающегося зверя струей воды.

– Очень даже попробую, – торжественно хохотнул Боярцев, наблюдая за чихающим Люцифером. А я подумала, что теперь ему конец. Белый маленький комок шерсти не простит такого надругательства.

– Хорошо, я буду звать тебя батей, – безрадостно пробубнил Леха, сунув котенка под пижамную кофточку.

– Папой, – протянул руку сыну Макар. Я вдруг почувствовала, что моим щекам стало горячо. – И поверь, если я обижу Даньку, я сам себе этого никогда не прощу.

Лешка шмыгнул носом и пожал поданную ему руку. Черт, я что плачу что ли?

Макар Боярцев

– Я к этому не притронусь. Это же не съедобно. Там поди палочка кишечная, холера и тиф, – хмыкнул я, глядя на сына и жену, уплетающих за обе щеки шаурму, купленную в дурацком киоске. Сына и жену? Черт, что происходит в моей жизни? Еще вчера я был свободным, самодостаточным и не жрал с газетки на замызганном уличном столике «концентрированный гастрит» завернутый в подозрительного вида лист бумаги. И, пусть я провалюсь на месте, если мне это не нравится. Сто лет я не чувствовал себя настолько живым.

– Ну и не ешь, – глаза нахаленка жадно уставились на жирный сверток в моей руке, будто это не он только что заглотил две такие же точно, огромные «язвы» и полведра газировки.

– Тебе станет дурно, – Даная взъерошила светлый пушок на голове Лехи, и он прищурился блаженно, как Люцифер, которому перепал сегодня с утра нехилый кусок говяжьего стейка. Белобрысый падшей ангелочек свистнул рибай с моей тарелки, пока я отвернулся на секунду, оставив меня голодным и злым.

– Ну уж нет, это мой гастрит. Фиг тебе. Я никогда и ни с кем не делюсь едой, женщиной и машиной. Уясни, лосенок, – рявкнул я, и вгрызся в подозрительную «вкусняшку». Боже, мне показалось, что я умер и попал в рай. Рот наполнился нежным мясом, соусом, кусочками овощей. Просто взрыв вкуса. Очнулся, осознав, что облизываю вымазанные пальцы. – Гадость какая, – простонал я, боясь, что не удержусь и сожру и промасленную бумажку.

– Ага, редкостная, гадость, – хихикнул постреленок. – Отрава. Тебя вон до припадка скособочило. Я ни разу не видел, чтобы мега шавуху проглатывали целиком. Тебе, папуля, можно в цирке выступать с номером «глотатель шаурмов». Все факиры копыта от зависти пооткидывают. Куда им бедолагам с саблями своими. И, кстати, все ты врешь. Данька наша общая, так что придется тебе смириться, ты делишь ее со мной.

– Шаурм, шаурмей, шаурмов. Неважно. И вообще, зарубите себе на носу, я своя собственная, – нравоучительно поправила своего любимца Данька, сморщив свой конопатый нос. Ее бы я сейчас тоже проглотил, ей-богу. Прямо с дурацкими ботами и клеенчатой сумкой, похожей на торбу нищего калики. Да, шоппинг нам нужен срочно. Ее страшно уродуют эти дешевые манатки.

– Мечтай, ушастый, – ехидно хмыкнул я, прижав к себе маленькую женщину. Она зашипела тихонько, как маленький чайник закипающий. Стыдливо отпрянула. Моя она. Только моя.

– Вы глупые мальчишки, – улыбнулась Даная. – Что большой, что малый. Но я вас…

Мы с Лехой замерли на месте, уставившись на покрасневшую Ламу, которая странным образом сделала нас семьей. Чужая женщина связала наши судьбы в одно цельное полотно.

– Что ты нас? – Задал Лешка важный вопрос, который не решился задать я.

– Я вас разочарую, наверняка. Так что зря вы делите шкуру неубитого медведя. Пойдемте уже дальше. У нас полно работы. Список из школы огромный, – фыркнула эта бесстыжая холера и почапала вперед, едва переставляя свои убогие колодки, недостойные царевны.

– Я думал ты нас любишь? – в след ей выкрикнуло мое бесхитростное кровное продолжение.

Даная дрогнула плечами, но не ответила. А я так ждал. Мы с Лехой ждали.

Терпеть не могу торговые центры. Мне нравятся маленькие камерные бутики. Где-нибудь на улочках Милана или Парижа. Такие, где любимым клиентам подают кофе в маленьких чашечках, и намазанные джемом круассаны, пока продавцы ненавязчиво втюхивают тебе какую-нибудь сумочку, ценой в бюджет африканского государства. И ты ее берешь, потому что стесняешься сказать этим милым людям, что их труды напрасны. А потом стоишь посреди улицы, пытаясь осознать всю степень своего кретинизма.

– Макар, что с тобой? – встревоженно спросила Данька, когда мы навьюченные, словно караванные мулы, выпали из третьего по счету магазина. Видимо ее напугала моя перекошенная безумием физиономия. Шоппинг превращает меня в неадекватное беспозвоночное. Сегодня я еще долго вытерпел. И то, только потому, что мы покупали не тряпки, а компьютер Лехе, который от восторга даже перестал болтать без умолку, графический планшет для Данаи, упирающейся даже не как лама, а как упрямая ослица.

– Шаурма свежая была, не от нее точно эффект, – перебил Ламу Леха, прижимающий к груди коробку с компьютерной мышью, так крепко, будто боялся, что у него отнимут его сокровище.

– Все в порядке. Дальше сами. Я не вынесу одежных магазинов. Мне нужно отлучиться по делам. Проверить работу служащих в «Боярке». И, пожалуйста, купи себе сумку и обувь. Пять сумок, и десять пар обуви. Я тебя умоляю. Потому что то, что ты носишь на ногах похоже на копыта, – рявкнул я, сунул в руки растерянной ламы банковскую карточку и со спринтерской скоростью ломанулся в сторону офиса.

– Здравствуй, Генка, – рявкнул я, ввалившись в кабинет генерального менеджера сети бутиков «Боярка» Женщина, сидящая в офисном кресле, посмотрела мне в глаза и нахально закинула ноги, обутые в дорогущие туфли, на полированную столешницу.

– И тебе не хворать, о мой повелитель, – оскалила она идеально – белые зубы. – Чем мы заслужили честь вашего появления в нашей убогой юдоли печали и угарно-рабочей скорби? Или вы, о луноликий, решили на хрен уничтожить наш модный мирок, одним своим взглядом? И нам придется теперь ходить с протянутой рукой, дабы не сдохнуть с голоду? Всему коллективу в количестве полутора сотен человек. Тогда вы не луноликий а козлорогий.

– Язва, – хмыкнул я.

– Сто раз говорила тебе, Боярцев, не называй меня Генкой, – наконец соизволила подняться со своего места моя правая рука, Генриетта Альбертовна. – Чем обязана сошествию с небес великого и ужасного божества?

– Я пришел сообщить, что теперь управлять магазинами будет моя жена, – ощерился я, с удовольствием наблюдая за вытягивающейся физиономией нахальной ледяной бабы. – Я обещал ей это место, Генка.

– То есть, ты меня увольняешь?

– Хотел бы. Ты слишком наглая для наемной служащей, – мой хохот потонул в злобном рыке бабы, у которой, как я подозреваю, под юбкой спрятаны стальные тестикулы. – Но… Только ты сможешь поднять модный дом «Боярыня» который я решил создать.

– Ты больной? – змеиная улыбочка, заигравшая на искусственных губах Генриетты, не выглядела издевательской. Скорее заинтересованной и абсолютно плотоядной. – Я тебя разочарую. Модный дом не может существовать без сильного модельера.

– Он у меня есть, детка. Точнее она, – гордо сообщил я. – Луи сказал, что она станет звездой. А он никогда не ошибается.

– Луи не ошибается, – выдохнула Генриетта, и вот сейчас этот ее вздох мне не понравился. – Только вот тебе он не отдаст то, что пометил.

– Это мы еще посмотрим, – слишком самоуверенно заявил я. – Она моя. Ген, я влюбился, кажется.

– Эх, Боярцев. Кабы я тебя не знала, может и поверила бы в сказочку со счастливым концом. Ладно, веди свою мадаму знакомится. Я введу ее в курс дел.

– А вы знакомы. Ты ее выгнала отсюда, и наговорила кучу гадостей. Мою жену зовут Даная.

– Та кучеряшка? Миленькая, но бесхребетная, – хмыкнула железная леди, пристально посмотрев мне в переносицу. – Знаешь, Боярцев, ее у тебя украдут. Ты не умеешь долго быть хорошим. И в этом твоя беда. Конде не бросает слов на ветер. А ты накосячишь обязательно.

Сука, если бы знать, насколько пророческими окажутся ее слова. Но я был счастлив и влюблен. А это означает слеп и глух от кажущейся непогрешимости своего нового статуса. Меня ждала жизнь, которая не могла преподнести никаких катастрофических сюрпризов, не должна была. Я был в этом слишком уверен. Дурак.