Глава 9

Даная

Сегодня новолуние – время важное и сакральное. В этот день не рекомендуется нервничать, нужно избегать негативных эмоций. Не желательно вступать в брак в первые три дня лунного цикла – скорее всего этот союз будет полон разногласий, бытовых ссор и недопониманий. Совет астролога: освойте медитативные практики. Они помогут вам справиться со стрессом и устранят его причину.

Да уж. Причина моего стресса натужно кряхтя, в данный момент, пыталась запихнуть чемодан в шкаф-купе, бурча под нос какие-то совершенно крамольные ругательства, от которых мои уши начали гореть, что те костры рябин.

– Да пихай уже сильнее, – не выдержала я и бросилась помогать моему новоиспеченному муженьку, похожему сейчас на разъяренного носорога. – Ну, еще немного, почти проскользнул уже.

– Не видишь что ли, не лезет, – прорычал он.

– Да он маленький совсем, уж куда компактнее. И не скажешь, что у такого огромного парня, как ты сил может не хватить, чтобы запихнуть…

– Рот закрой, женщина! – рявкнул Боярцев, и остервенело втолкнул мой потрепанный чемодан в недра хранилища вещей. – Маленький, блин. Да у тебя чемодан, в котором Индиана Джонс бы заблудился и одичал к хренам, мать твою.

Чемодан, который мой амбал-благоверный, закинул на верхнюю полку гардероба опасно накренился, но я не обратила на сей досадный факт никакого внимания, потому что пыталась отдышаться, борясь с желанием вывалить язык как дворовая жучка.

– Мышцы накачал, а… – прокаркала я, но мысль закончить не успела. Дешевый кофр, кстати действительно достаточно большой, словно снаряд вылетел из шкафа, грохоча пластмассовыми боками и снес зазевавшегося Боярцева, словно кеглю. Здоровый мужик охнул и со всей силы влетел спиной в дверь, которую я забыла закрыть на ключ, хотя мне это было приказано. Металлическая воротина грохоча распахнулась, снесла бабку, стоящую за ней в позе буквы «зю» и судя по завываниям похожим на призрачные стенания, размазала ее по подъездной стене.

– Я велел тебе запереть дверь, – всхлипнул Боярцев, стоящий на карачках посреди развалин моего чемодана. На голове у него повис мой лифчик, и мне захотелось провалиться под землю, настолько убогим смотрелось мое бельишко в этом пафосном подъезде. – Просто запереть на ключ гребаную дверь.

– Ох, Макар Федорыч, – запричитала помятая консьержка, выползшая из-за двери, словно демон преисподней. – Как же так-то? Беда то, беда. Вот и говорят, кому-то бог ума отсыпал, а нижний этаж с пипетку. Ох, беда то. Бедная ты бедная, – перевела чертова бабка на меня прозрачные глаза.

– Баб Даш, ты о чем? – передумал меня растерзывать «любящий» муж и уставился на поджавшую губки бабуську.

– Ох беда, вот беда. Так у нас в соседней парадной прохфессор живет, он наращивает, то что не выросло то, – снова пробредила баушка – демон. Мне стало страшно. Старушка то похож после удара умом повредилась. Нас еще за это посадят и не видать Лешке дома, как собственных ушей. – Эх, девка. Беги ка ты. Лучше то ужо не будет. Так и проживешь всю жизню не любленная. Я знаю что говорю то. Мой Лексей Михалыч тоже не боец был, прям вот совсем. А с возрастом… Подслушала я, значит, как вы непотребством то пробовали заняться прямо в прихожей. Каюсь, но ведь и ты пойми. То ты воровка, то барыня новая. Как мне вести то себя? Так вот, решила немного «реконгостенировку» провести, так сказать для понимания. Не одобряю, негигиенично это. Но как ты сказала, что там пипетка то, поняла, это вы так разнообразите жизнь то своею молодоженскую. Да видела в журнале я свадьбу. Красивые снимки. Эх. Вот беда то. Пойду я, пост то мой без присмотра.

Консьержка перекрестила меня зачем-то и заковыляла по ступеням вниз. Я уставилась на Боярцева, похожего на разозленного кашалота и боком двинула к лифту.

– Стоять, – заорал новоиспеченный супруг. Куда там, я сорвалась с места как кенийский спринтер, понимая, что сейчас меня будут убивать и возможно ногами даже. – Ах ты, поганка. Теперь весь дом будет считать…

– Я что ли виновата? – пискнула я, заметавшись между стеной и распаленной горой мышц, неумолимо на меня надвигающейся. – Не моя вина, что ты не смог чемодан удержать.

– Пока тебя в моей жизни не появилось, меня считали гигантом, – оскалился Борцев. – теперь я должен восстановить свое доброе имя. И знаешь, как я это сделаю?

– Только подойди, – выдохнула я, понимая, что проигрываю по всем фронтам. Уставилась на супруга, на ходу сдирающего с себя брюки и поняла, что если меня сейчас не расшибет инфаркт, то я просто наверняка, совсем чуть-чуть, полностью, к черту, на фиг, рехнусь и сдамся.

– И что будет? – нахально приподнял бровь чертов мерзавец. – Что ты сделаешь, детка? Хочешь скажу? Ты будешь громко стонать и молить о пощаде. Настолько громко, чтобы весь дом услышал.

– Вот уж не думала, что ты настолько зависишь от мнения окружающих, – простонала я, сдувая со лба выбившуюся прядь. – Я думала ты самодостаточный брутальный мачо.

– Да плевал я на мнение, – прорычал Боярцев, вдавливая меня в стену огромным своим телом. У меня в глазах поплыли прозрачные шары, а в ушах загудели литавры.

– Там они, там, – сквозь звон в мозгу услышала я голос консьержки. Бабка вернулась, и я была ей сейчас несказанно рада, просто до безумия. – И барин, и супруга евошная. Ой, чего делается. Аж дом трясется с тех пор, как молодожены то вернулись. Така любовь, така любовь. Искры летят, того гляди хибару запалят, как летят.

Интересно, кому это она рассказывает сказки венского леса? Где эта старая сколопендра успела увидеть любовь?

– Прекрасно. Совет да любовь, господа Боярцевы, – кто-то захлопал в ладоши за спиной бесштанного Макара Федоровича и я почувствовала свободу. Едва не свалилась на пол, когда каменно-твердое тело муженька отлепилось от моего.

– Это ты девка зажратая, – присвистнула консьержка, рассматривая Боярцева, и мне вдруг стало очень неприятно, что чужие женщины смотрят на него так оценивающе. Черт, ну какая мне разница? Пусть хоть на сувениры его растащут. – Макар Федорыч, вы б к супруге то присмотрелися. Если это она то маленьким считает…

– Баба Даш, завали, – рявкнул Макар, – вы тут какого лешего делаете, Ольга Константиновна?

Только сейчас я смогла увидеть женщину, от которой зависит Лехина жизнь и захотела провалиться под наборный паркет. Господи, что она подумает. Точно не отдаст нам мальчика. Я б не отдала. Выглядим мы сейчас как парочка извращенцев.

– Вы слишком буквально восприняли мои слова про кровать, – хмыкнула Горгона. – Надеюсь эти мексиканские страсти поутихнут, когда в доме появится ребенок? Кстати, Дарья, как вас по отчеству? – посмотрела на бабку соцработница.

– Даздраперма Ивсталовна Мымрикова я, – выпятила вперед подбородок бабуська. Боярцев издал странный звук и упершись лбом в стену затрясся. Господи, я попала в цирк шапито. Бедный Леха, может ему и вправду было бы безопаснее под опекой государства.

– Прекрасно, баба Даша, – хрюкнула Ольга Константиновна, и сейчас она мне показалась человечной, по крайней мере чертики пляшущие в глазах ее преобразили, сделали даже привлекательной. – Мне будут нужны от вас свидетельские показания.

– Да, я могу. А что случилось? – загорелась бабуська.

– Вы подтвертдите, что эти люди настоящая семья. Я напишу докладную, а вы заверите мои наблюдения.

– С превеликим удовольствием. Я еще напишу только, что девка то не очень благонадежная. Надо же, маленький говорит. Это где ж они больше то видят? Я вон восемьдесят лет прожила, а…

– Я жду вас завтра, – повернулась в нашу сторону Ольга Константиновна. – Не опаздывайте. Комиссия соберется, а председатель не любит опоздунов. Господа Боярцевы. Это не усыновление, учтите. Временная опека. Пока дед Алексея жив, он вам его не отдаст.

– Мы будем, – твердо сказал Макар, приобнял меня за плечи, и я сдалась на милость победителя. Не стала вырываться. И не потому что на меня сейчас смотрела строгая Горгона, а потому что так мне вдруг стало спокойнее. Но это только сейчас. Больше я не позволю этому нахалу подобных вольностей.

Макар Боярцев

Проснуться. Я хочу проснуться в свое счастливое прошлое. Прошлое без ушастых детей, курчавых баб-лам, Горгон в костюме канцелярской крысы и этого поганого, отвратительно-гудящего звука, раздирающего мою и без того распухшую черепушку.

Я откинул подушку, которой вот уже минут двадцать закрывал голову и уши, в надежде поспать еще хоть немного и резко сел в кровати. Звук прекратился, словно по волшебству, и я даже подумал, что смертоубийство домработницы придется отложить и можно еще покемарить. Интересно, какого хрена поломойка явилась в такую рань, да еще завела свой чудовищный пылесос, способный высосать даже душу из дементора, ну или не проснувшийся мозг известного столичного фотографа? Я запретил ей появляться в пентхаусе раньше двенадцати пополудни. А сейчас электронные часы на тумбочке показывают всего семь утра. Время, когда я особенно отвратителен и смертельно опасен.

Я откинулся на ложе, и даже успел прикрыть глаза. Звук похожий на завывание лохнесского чудовища в период гона заставил меня подскочить над вышеозначенным ложем на добрых полметра, сейчас я начал несчастную одержимую из фильма про изгоняющих дьявола.

– Твою мать, – заорал я, схватил с тумбы часы и запустил их в стену. Вой не заглох. Усилился даже. Вскочил с належенного места и в чем был ломанулся на это проклятое адско-ритуальное песнопение.

Домработницы не было. Посреди холла извивалась моя жена. МОЯ ЖЕНА, мать ее за ногу, кривлялась в пляске святого Вита и пела, судя по мелодии что то из ранних битлов. Но судя по издаваемым ею звукам они транслировали свою музыку через эту проклятую бабу прямо с того света, и совсем я не уверен, что из небесных чертогов.

– Ты пошто котейку мучаешь? – прорычал я, в один прыжок оказавшись возле этой дуры, – я думал тебя тут насилуют.

– Не подходи, – хрюкнуло курчавое существо, уставившись на меня, как индеец-людоед на вилок капусты: с отвращением и ужасом. Выставила перед собой трубку от пылесоса, нажала на кнопку на механическом монстре, и сморщилась, судя по всему готовясь к неконтролируемой истерике. Пылесос взвыл, как кающийся грешник в последнем круге ада. – Не подходи, засосу.

– Ты рехнулась что ли от счастья? Засасывальщица. Я вот сейчас отниму у тебя орудие труда, и так засосу, что из тебя монеты серебрянные посыплются, – оскалился я и сделал шаг к дуре, истерично размахивающей не просто трубкой, а уже целым пылесососом, болтающимся на другом конце гофрированного шланга. – Повторяю вопрос, какого хрена ты делаешь? Убирается в этом доме домработница. Делает это она, когда я не сплю, ясно? И бога ради, чем у нас так воняет? – сглотнул я голодную слюну. Мне в ноздри заполз ошеломительный аромат выпечки. Настоящей, домашней, пахнущей ванилином.

– Не подходи, – взвизгнуло исчадье и шмыгнуло носом. – Ну, пожалуйста. Я не буду петь больше, только… Только позволь мне спрятаться в туалете.

– Так этот стон у нас песней зовется? – хохотнул я, наступая на уже плачущую супружницу, отчего-то красную словно свежесваренный омар. А, шнур от пылесоса я вырвал из стены вместе с розеткой. Девка обмякла и отбросила трубку. – И что же я должен сделать, чтобы больше не слышать восхитительного пения сирены?

– Надеть трусы, для начала, – голос матушки за моей спиной показался мне раскатом небесного грома. Боже, я же забыл, что сплю без белья. На поломойку мои явления в неглиже давно не производят подобного эффекта. Поэтому я и думать забыл о том, чтобы натянуть нижнее белье. Я содрал с дивана покрывало, обернул им бедра и спокойно пошел к бару, даже не оглянувшись на недовольный мамулин монолог. Мать его, я забыл, что сегодня выпить не получится. Ну не отдадут нам тогда мальчишку, если я под шафе явлюсь на заседание комиссии. Чертова девка всхлипнула, и сорвавшись в бодрый галоп скрылась в кухне. Из-за этой овцы я прощелкал звук лифта, а точнее признаки надвигающегося армагеддона. Давно пора отнять у матери чип и ключи, чтобы она не являлась вот так, как снег на голову. Уже сто раз я пожалел, что дал ей запасной комплект. – Бухать с утра моветон. Хотя, свадьба же. Кстати, скажи мне, дорогой, почему я узнаю, что мой сын женился из бульварных пасквильных желтых листов? И твоя новая домработница убирается из рук вон плохо. Нужно было оставить старую. Подушка на диване лежит не правильно, и ваза стоит криво, – хорошо поставленным контральто возвестила посланница Люцифера на земле.

– Кучеряшка, куда ты? Или я недостаточно брутален без трусов? – злодейски хохоча я внутренне готовился к общению с неподвижно стоящей за моей спиной мамусенькой, да живет она вечно, но подальше от меня.

– Мама, я тебя не ждал, – навесил я на лицо улыбку, прежде чем повернуться к родительнице. – Твой новый нос восхитителен. Очень сочетается со шляпкой. Кто делал? Василич, или…

– Китайцы. Не заговаривай мне зубы, подлец, – ухмыльнулась маман, скривившись так, что я испугался, что у нее поплывут филлеры. – Кто она? Дочь префекта, племянница депутата госдумы или супермодель? Я хочу увидеть мою сноху. Девочка еще спит? Не буди, я подожду.

– Так ты ее видела, – хмыкнул, готовясь получить припадок, с заламыванием рук и имитацией предсмертного состояния. Моей маме не в доктора идти было нужно. Вера Холодная в сравнении с ней просто сельская лицедейка. – Только что. Моя супруга дражайшая продавщица рыбного отдела супермаркета в Чертаново. Спать она не приучена. Встает с петухами и начинает хлопотать по дому. Уж такая рукодельница. А ублажает меня как…

– Господи, избавь меня от подробностей. Это вот это вот чудище? О боже, я сейчас потеряю сознание, – простонала родительница, подошла к дивану, чтобы было падать мягко и красиво обрушилась на несчастную мебель. – Она беременна? Господи, я так и знала, что ты со своей неразборчивостью когда-нибудь ты притащишь в дом захребетницу и прощелыгу. Но чтоб вот такую… Сколько ей лет? У меня внук будет? Скажи, не заставляй меня умирать в неведении.

– Внук у тебя точно будет. И очень скоро, надеюсь… Эй, кучеряшка, тебе лет сколько? – заорал я в недра затихшей квартиры.

– Двадцать пять, – девка появилась на пороге с подносом в руках, исходящим ароматным паром, пахнущим чаем, булками и чем-то еще невероятно притягательным. – Я принесла завтрак. Подумала, что вы захотите разрядить создавшуюся обстановку чашечкой чая. Кстати, в кухне шаром покати. В шкафчиках даже соли нет. Мне пришлось идти в магазин. Очень надеюсь, что вашу часть вы возместите.

– Я уже расплатился натурой, детка. Ты видела то, что многим недостижимо. Скажи я божествен.

– Вы себя переоцениваете, – фыркнула поганка. А я совсем забыл о матери, валяющейся на диване в позе умирающего лебедя. Потому что мне страшно захотелось выдрать у ламы из рук поднос, и сожрать чертову булку, а потом закусить этой мерзкой нахалкой, и выдрать уже ее.

– Ты не знаешь скоолько лет твоей супруге? Прекрасный, современный брак. Старородящая еще, – простонала мать. – Она родит нам дауна, или аутиста. Мой внук обречен. Да еще и наследственность у девки наверняка отягощенная. Алкаши в роду, умственно отсталые.

– Зато подлецов нет, – нахмурилась Даная. Надо же, а она когда сердится очень даже ничего. Нос раздувается, глаза похожи на грозовое небо и губы. Черт, проклятое покрывало. – Кстати, в следующий раз уличную обувь снимите в прихожей, и предварительно предупреждайте о своем приходе. Когда в доме ребенок, нужно соблюдать гигиену и режим. И еще, мы опаздываем. Макар, наше дело будут через полтора часа слушать. Поэтому, ешь пончик, пока он не остыл и поедем, пожалуйста. Мне очень нервно.

– Ты позволишь этой, так разговаривать с матерью? – приподняла бровь мама, забыв умирать и превращаясь в королевскую кобру.

– Да, мама, позволю. Эта, как ты выразилась, моя жена. И прошу быть повежливее. Она хотя бы честная. Глупая, дурная, но не подлая, – выдохнул я, вгрызаясь в воздушное теплое тесто. Вкуснотище необыкновенная оказалось. – Ма, а мне нужны выписки с твоих счетов за последние пять лет.

– В смысле? – слишком нервно спросила родительница, не сводя немигающего взгляда с сутулившейся Данаи, как-то слишком быстро растерявшей боевой задор. – Зачем? Ты считаешь, что я тебя обираю или обманываю? Значит, эта честная, а я…

– Булку будешь? – спросил я бездумно. Нет, не врал Сопотов. Меня просто как козла на поводке водили все.

– Ты знаешь, я не ем такой гадости. Нужно следить за собой, а не разжираться. Деточка, запомните, минута во рту, всю жизнь на заднице. Вы быстро надоедите моему сыну, если станете похожи на слониху. Он привык к прекрасному.

– Я это учту, – кивнула лама, откусывая от пончика половину. Ай молодец. Даже уважать начинаю, паразитку. – Но слоны мне нравятся. Они милые.

– Мама, я жду выписки. Пока не получу документы, о субсидиях от моих щедрот можешь забыть. Я не люблю, когда меня водят за нос. И еще, спишь ты как?

– Замечательно, а чем такая забота вызвана? – дернула ботоксной щечкой мать.

– Макар, нам пора. Пожалуйста. Мы опоздаем. А Лешке важно, чтоб мы вовремя были, – в голосе девки было столько мольбы. Я пошел в спальню. На ходу сдирая с себя мерзкое покрывало, и совсем не обращая внимания на замершую мать. Точнее не так. Я видел, как она дернулась услышав имя своего внука, будто через нее прошел разряд тока. Вот только жалости на искусственной физиономии не заметил, скорее страх. Страх за себя, а не за мальчишку, сейчас ожидающего приговора в казенной больничке. Конечно, без денег моих она будет просто пожилой теткой, не способной оплачивать свои недешевые желания, включающие молоденьких жиголо для здоровья и косметические процедуры.

– Ты сломаешь себе жизнь, – прохрипела она мне в спину. – Не будь дураком. У тебя впереди миллиарды возможностей. Ты десять лет жил без этой обузы. На кой черт тебе сдался сопляк?

– Уже начал, мама. И знаешь, я хочу попробовать сам себе сломать жизнь. Без твоей помощи и содействия тебе подобных. И еще, запомни. Это мой сопляк, моя жизнь, и моя жена, черти бы ее драли всем адом.

– А я твоя мать, – больше не сдерживаясь заорала женщина, произведшая меня на свет. – Но ты же решил меня оставить подыхать с голоду. И все из-за кого? Ненужного никому щенка, о котором ты и не знал даже никогда.

Я молча вышел из холла, ставшего вдруг не родным, душным и неуютным.