Глава двадцать пятая

По ту сторону трубки целую минуту царило гробовое молчание. Мама словно собиралась с мыслями, тщательно переваривая полученную информацию, а, переварив, произнесла, смеясь и как будто издеваясь: ‒ Всё-таки залетела! Это не было вопросом. Такого рода вопросы мама не задавала. Из её уст они всегда звучали как утверждение. ‒ Нет. Мама хмыкнула, и в этом хмыканье отразилось разочарование всего мира. ‒ Но ты сильно-то губу не раскатывай. Обещать не значит жениться. Не факт, что он доведёт тебя до ЗАГСа. ‒ Вчера мы подали заявление. ‒ Свадьба может сорваться в любую секунду. Да и, если поженитесь, неизвестно сколько проживёте. Это я тебе не плохого желаю, а предупреждаю на берегу, чтобы ты потом локти не кусала и не ныла, как несправедлив мир. Я нашла в себе силы не продолжать начатую ею мысль. ‒ Свадьбу назначили на двадцать шестое июля, но мой жених хотел бы познакомиться с тобой и бабушкой до церемонии. ‒ Обалдеть, какая честь! Неужели твоей руки просить собрался? Этот комментарий я тоже оставила без ответа. ‒ Давай встретимся в следующее воскресенье в ресторане возле картинной галереи. Я скину тебе адрес по WhatsApp. ‒ Даже так! Ну, ладно! Я выдохнула и прикрыла глаза. Судя по звукам, раздающимся из трубки, мама садилась на диван. ‒ Ну, и что за жених у тебя? Откуда взялся? Работает? Учится? ‒ Работает. ‒ Хорошо. Не студент, уже хорошо. А живёт, конечно, с родителями? ‒ Нет. ‒ Снимает? ‒ У него своя квартира. Про ещё одну жилплощадь, доставшуюся от Николая Андреевича, я решила благоразумно умолчать. ‒ О! ‒ мама снова засмеялась. В этот раз в её смехе послышалось одобрение. ‒ А ты, оказывается, не такая дура, как я думала. Ладно. Ладно… Погляжу на твоего ухажёра. Ради такого даже смены перенесу. ‒ Приезжай. И не дослушав её ответ, я отключилась. – Всё в порядке? В чёрных глазах Романа промелькнула тревога. Видимо, он уже давно вернулся из душа и какое-то время стоял у меня за спиной. Я бросила телефон на тумбу около телевизора и едва заметно покачала головой. Всякий раз, когда я говорила с мамой, всё переворачивалось с ног на голову и никак не могло быть в порядке. – Ты меня любишь? Его брови взметнулись вверх, а, опустившись, резко сошлись на переносице. Во взгляде больше не было ни тревоги, ни беспокойства. Только удивление. Он смотрел так, словно я спросила какую-то глупость, вроде той, что говорят дети дошкольного возраста: почему трава зелёная или зачем кошке хвост? Но сегодня мне было недостаточно его взгляда, поэтому я озвучила свой вопрос ещё раз: – Ты меня любишь? Я терпеливо ждала его признания почти три месяца и никогда бы не стала давить, но сегодняшний разговор с мамой выбил почву из-под моих ног. После общения ней я всегда чувствовала себя маленькой и слабой, и эти три слова были необходимы мне сейчас, как воздух. Если бы Роман и в этот раз ничего не ответил, я бы, наверное, умерла прямо на этом месте. Он сделал шаг ко мне навстречу и, сжав за плечи, заставил посмотреть в глаза: – Если бы я тебя не любил, то не позвал бы замуж. Что ж… Не совсем тот ответ, которого я ждала, но уже кое-что. Скрестив руки на груди, я рухнула на диван, как мешок с картошкой. Внутри всё клокотало, и я казалась самой себе вулканом, из жерла которого вот-вот потечёт лава. Только вот моей лавой обещали быть громкие ругательства и молчаливые слёзы. – Моя мать – плохой человек. – Я впервые произнесла вслух то, что годами носила в себе, не имея возможности выплеснуть наружу. – Моя мать – ужасный человек. Роман занял место рядом и опустил мою голову к себе на плечо. – Если бы Николай Андреевич сидел сейчас с нами, он бы сказал, что плохих людей не бывает. Бывают люди, совершающие плохие поступки. – Значит, моя мать – исключение. А вообще я не верю в отсутствие плохих людей. А ты? – А я не очень-то верю в присутствие хороших. Бывают, конечно, отдельные личности, вроде Николая Андреевича, но основная масса всё равно где-то посередине. У каждого есть своя червоточина. И у каждого есть свой скелет в шкафу. А ещё люди просто так злыми не становятся. По себе знаю. За злобой всегда скрывается боль. Может, твою мать тоже кто-то обидел, вот она и обижает всех, кто рядом. Зевнув, я покачала головой. Никто мою мать не обижал. И тут же прикусила язык. Обижали. Её обидел мой отец. А ещё, похоже, я. Не будь меня, её бы жизнь могла сложиться по-другому. Играла бы сейчас в кино или в театре… – Ладно. Не раскисай. Ты же вроде боец и никогда не опускаешь руки. Набрав полные лёгкие воздуха, я потёрла правый глаз, который опять зачесался. – Я только сегодня поною немного, а завтра буду огурцом. – Ну, если завтра будешь огурцом, тогда сегодня поной. Сегодня можно. Он улыбнулся, а я погладила врезавшееся в палец кольцо. На душе скребли кошки, которые по размеру тела и глубине следов от когтей могли запросто переплюнуть львов. От их скрежета душа стонала, и я сочла эти стоны за плохое предчувствие. *** День X приближался со скоростью кометы. Иногда по утрам я выглядывала в окно и просила время остановиться хотя бы на час, но оно не желало слушаться и неумолимо неслось вперёд, не оставляя мне никакой, даже самой маленькой возможности к отступлению. Роман вёл себя как обычно. Шутил, смеялся и приносил мне маленькие подарки. То пирожное, то замысловатую ручку, то тетрадь на пружине с необычным котёнком. Если он и волновался из-за встречи с моими родными, то никак это не показывал. Мне же день ото дня становилось всё более неспокойно. И пика моя тревога достигла после звонка бабушки, которая сообщила, что не сможет приехать в воскресенье. На станции случилось какое-то ЧП, и её не отпускали с работы. Поговорив с бабушкой, я забилась в угол и закрыла лицо руками. В её извинениях сквозила одна-единственная скрытая мысль: мама приедет одна. А значит, при разговоре с ней мне придётся рассчитывать только на себя. Романа, однако, этот факт не огорчилни ни капли. Поцеловав меня в висок, он произнёс скороговоркой и с неприсущим ему оптимизмом: – Ну и ладно. Потом выберем время и съездим к твоей бабушке сами. Его веселья я не разделяла. Я не боялась, что мама начнёт язвить в его присутствии. Мама бы в любом случае нашла к чему прицепиться. Я даже не боялась, что она не понравится Роме. Обратного просто не могло быть. Меня пугало третье, и с каждым прожитым днём этот страх обретал всё более чёткие очертания. Я боялась, что мама каким-нибудь образом расстроит свадьбу. И от того у меня тряслись руки в прямом и переносном смысле этого слова. В четверг я едва не завалила зачёт по философии. Лукин Анатолий Павлович долго качал головой, но крестик напротив моей фамилии в зачётный лист всё-таки поставил. Наверное, за прошлые заслуги. Забирая зачётку с его подписью, я чувствовала себя мерзко. Впрочем, зачёт по философии был только вершиной айсберга. В пятницу с утра маленькая юркая, похожая на крысу первокурсница, брызгая слюной и топая ногами, швырнула мне в лицо реферат, который я отдала ей накануне. От исправлений, сделанных вишнёво-красной пастой, рябило в глазах. До того момента я вообще не знала, что такое бывает, и молча забрала реферат обратно. Ночь с пятницы на субботу я провела за исправлениями своих же ошибок. Роман молчал и не дёргал меня. Я сдержала данное ему обещание и старалась не ныть. По крайней мере, вслух. В душе же предавалась такому унынию, от которого волосы начали выпадать клочьями. В субботу вечером я едва не отравилась газом, когда, мешая суп, не заметила, как тот убежал на плиту и погасил пламя. Мой нос не чувствовал отвратительного запаха, распространяющегося по кухне, а ухо не слышало странного шипения. Я просто мешала суп и мыслями была далеко-далеко там, где у всех детей добрые и ласковые мамы. Вернувшись с работы, Роман отправил меня смотреть телевизор, открыл окно и сам доварил суп. В последний вечер перед бурей я не смогла запихнуть в себя ни крошки. В воскресенье утром я проснулась, когда большая стрелка часов едва коснулась восьми. По выходным мы обычно спали долго, пытаясь отоспаться за всю неделю разом, но сегодня со сном у меня не клеилось. Боясь разбудить Романа, я на цыпочках вышла из комнаты и закрылась у себя, по пути прихватив из библиотеки Николая Андреевича «Тихий Дон» Шолохова. Но ни с Аксиньей, ни с Григорием моё сознание сегодня дружить не хотело. Строчки расплывались, и, прочитывая один и тот же абзац по десятому разу, я не понимала ни слова. Вконец отчаявшись, я бросила книжку вместе с телефоном на тумбочку и принялась разбирать шкаф. Роман пришёл минут через сорок. Зевнул, потянулся и, обняв меня со спины, устроил подбородок на плече. Через футболку я чувствовала его разгорячённую кожу. Кроме пижамных штанов другой одежды на нём не было. – Как настроение? – Нормально. – Чтобы хоть как-то скрыть в голосе фальшь, я попыталась улыбнуться. Улыбка вышла жалкой. – Если ты не перестанешь хмуриться и грустить, я защекочу тебя до смерти. Я посмотрела ему в глаза и заплакала. Сил храбриться больше не было. Предчувствие беды висело в воздухе, и я не знала, как от него избавиться. Пальцы Романа опустились на мои бока и коснулись живота. Я и охнуть не успела, а он уже вовсю выполнял свою угрозу. Слёзы продолжали течь по моим щекам, но теперь уже от смеха. Я хохотала и ойкала, стараясь хоть как-то увернуться от его рук. Но Роман всё время оказывался сильнее и быстрее, и тогда, изловчившись, я накрыла его губы своими, коснулась языком нёба и провела кончиком по зубам. Обычно я не позволяла себе таких глубоких поцелуев, но сегодня был необычный день, и это взбодрило его. Во всяком случае про щекотку он забыл тут же. Сначала его руки обмякли, а потом соединились на моей пояснице. Воздуха в лёгких не хватало, но я лишь сильней прижималась к нему всем телом и касалась обнажённой груди. Его дыхание участилось, а сердце билось так, словно он бежал марафонскую дистанцию. И когда я запустила пальцы в его волосы, Роман резко отодвинулся, поднял меня на руки и уложил на что-то мягкое. Сначала я решила, что это наш диван, но чем-то мягким оказалась кровать, на которой я теперь спала только, если у Романа было ночное дежурство. Его губы спустились к шее и коснулись кожи за ухом. По телу пошла дрожь. Приятная дрожь, дрожь которой я никогда не испытывала раньше. Рука скользнула к моему бедру, зубы укусили за мочку, и до меня наконец начало доходить. Доходить то, о чём так долго твердила Вера. Мне было мало поцелуев. Сегодня я хотела большего. Сегодня я была готова идти до конца. Роман навис надо мной, держа вес своего тела на руках. Наши глаза встретились, и я кивнула. Новая порция поцелуев обрушилась на моё лицо, пальцы задрали футболку и, оголив живот, подогнули резинку на шортах. Сердце билось, как угорелое. Я жадно хватала ртом воздух и больше не думала ни о чём, смело подчиняясь своим инстинктам. А потом где-то на тумбочке, под «Тихим Доном», зазвонил телефон. Протяжно. Громко. И донельзя противно. Роман схватил меня за руку и прижал к боку. – Не отвечай. Но телефон, едва закончив, зазвонил снова. А потом в третий раз. Вероятно, поболтать со мной хотел очень нетерпеливый человек, поэтому, несмотря на недовольство Романа, мне пришлось нажать на кнопку приёма вызова. – Я в городе, и раз приехала пораньше, хочу зайти к тебе на квартиру. А то бабка твоя мне все уши прожужжала по поводу того, как там всё здорово. Я не сразу поняла, кому принадлежал этот голос, и догадалась только по особым интонациям и контексту. Приехала мама и, похоже, первой электричкой. Она знала, что в выходные я сплю до полудня, и, хотя мы договаривались встретиться в ресторане в час дня, это не помешало ей позвонить в начале одиннадцатого. – Давай вечером. После ресторана. – Мой голос хрипел, словно я была на физкультуре и выполняла упражнения на выносливость. Роман продолжал покрывать мою шею поцелуями. Мама засмеялась. – Кажется, я помешала, да? Ты с женихом милуешься. Ну ладно. Помни мою доброту: я позвонила, а не прямиком к тебе притопала. – Мы будем через час. И я отключило вызов. По лицу Романа судорогой пробежала досада. Я чмокнула его в нос и потёрла красные полосы на шее, которые выступили от его щетины. – Мы продолжим вечером. Обещаю. Теперь мы оба знали, что должно способствовать этому продолжению. *** – Как зовут твою маму? – Дарья Сергеевна. Роман прочистил горло и вставил ключ в замок зажигания. Солнце слепило глаза, но день не обещал быть жарким. По случаю знакомства с будущей тёщей мой жених надел белую парадную рубашку, галстук и тёмно-серый костюм. Я же ограничилась светло-голубой блузкой с коротким рукавом и чёрными зауженными брюками, а на ноги натянула туфли на самом высоком каблуке, какой только смогла отыскать. В такой одежде я казалась стройнее, а потому чувствовала себя увереннее. Роман вёл машину молча. Он вообще терпеть не мог, когда его отвлекали за рулём, боясь пропустить какой-нибудь знак или не успеть затормозить на светофоре, но сегодня даже выключил радио. Я время от времени поглядывала на телефон и тёрла обручальное кольцо. Мама больше не звонила, и это казалось хорошим знаком. «В конце концов, – рассуждала я, приглаживая волосы, собранные в низкий хвост на правом боку, – она же мне не враг. Она женщина, которая дала мне жизнь. И вроде пунктика по поводу возраста у неё нет. Взять хотя бы Владислава, к которому она меня приревновала. Он лет на семь был младше её и ничего. Может, и тут обойдётся. Всё-таки Роман заведует хирургическим отделением, в городе его знают и уважают. Есть квартира и при этом не одна. Может, маму это успокоит, и она не будет лезть на рожон хотя бы сегодня…» Мысленно подыскивая правильные аргументы, я едва не проворонила нужный переулок. Роман привёл меня в чувство хлопком по колену. Мы припарковались в метрах пятидесяти от ресторана и внутрь зашли рука об руку. Я заметила маму, едва открыв дверь. Она сидела в центре зала лицом ко входу и сосредоточенно листала меню. Выглядела мама как самый красивый человек в мире. Даже больше. Как кинозвезда. И рядом с ней я чувствовала себя серой мышью. Васильково-синее платье, высокая причёска и ярко-красная помада. На все званные вечера мама одевалась именно так. Васильково-синий подчёркивал её глаза. Огромные, глубокие, окаймлённые густыми чёрными ресницами. Тени, румяна, карандаш для бровей – всё было подобрано идеально. По-видимому, одеваться и краситься мама начала ещё вчерашним вечером. Роман сжал мои пальцы, и мне пришлось обернуться. Он выглядел растерянным и смотрел на маму не мигая. Впрочем, ни на кого другого смотреть бы всё равно не получилось. Кроме нас троих, посетителей в ресторане больше не было. Тот открылся всего двадцать минут назад. – Ты ведь Никитина. Не Стацкая? – Я была Стацкая до десяти лет, а потом папа за месяц до смерти дал мне свою фамилию. Благодаря этому я и получаю пенсию по потере кормильца. Меня удивил его вопрос. Откуда он вообще узнал про Стацкую? Но акцентировать на этом внимание было некогда. «Потом», – сказала я себе и повернула голову к маме. Она уже перестала изучать меню и, прищурив глаза, рассматривала Романа с головы до ног. Рассматривала так, словно пыталась найти у него наличие рогов, копыт или, на худой конец, третью ногу. Выпрямив спину, я в три шага преодолела расстояние от входа до её столика и уже хотела сказать: «Познакомься, мама, это мой жених». Но она опередила меня ровно на полсекунды: – Приятно, что моя дочь умеет держать обещания. Даже те, которые дала в три с половиной года.