Глава 11

Глава 10: 往昔之音 (Голос из прошлого) 破碎的心仍能歌唱，因为歌声比痛苦更强大 "Разбитое сердце всё ещё может петь, ибо песня сильнее боли" Покои для прислуги, поздняя ночьЛи Яньхуа Я сижу на краю узкой кровати и дрожу. Прошло четыре часа с того момента, как я вышла из его покоев. Четыре часа, а вкус унижения всё ещё жжёт горло. Я полоскала рот холодной водой, чистила зубы песком, но ничего не помогает. Словно позор въелся в саму плоть. Он сломал меня. Руки трясутся, когда касаюсь горла. Там ещё болит — от того, как он заставлял меня принимать его глубже, как держал за волосы, не давая отстраниться. Слёзы снова подступают к глазам, но я заставляю их остановиться. Довольно слёз. Довольно слабости. За окном луна висит в небе как холодный глаз, наблюдающий за моими страданиями. Тишина дворца давит на плечи. Все спят — слуги, охранники, придворные. Все, кроме меня. И, возможно, кроме него. Встаю, подхожу к окну. В дальнем крыле дворца, в его покоях, горит одинокая свеча. Он не спит. Как и я. О чём думает? Наслаждается тем, что сделал? Или... Нет. Не стоит тешить себя иллюзиями. Для него это была просто демонстрация власти. Способ поставить дерзкую служанку на место. А для меня? Для меня это была смерть. Смерть последних остатков надежды на то, что между нами может быть что-то большее, чем отношения господина и рабыни. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Боль в груди такая острая, что хочется кричать. Но вместо крика из горла вырывается звук — тихий, почти неслышный. Мелодия. Не знаю откуда она берётся. Может быть, из глубин памяти Арины Волковой. Может быть, из души Ли Яньхуа. А может быть, из того места, где две души слились в одну. "В тёмной комнате одна,Слёзы капают до дна,Боль в груди как острый нож,Что на смерть саму похож..." Пою тихо, едва слышно. Не для него — для себя. Чтобы заглушить боль, чтобы найти хоть немного покоя в этом холодном мире. "Унижение как ядРастекается назад,Но душа ещё жива,Хоть забрал он все права..." Слова рождаются сами собой, мелодия плывёт в ночной тишине. И впервые за часы я чувствую что-то, кроме боли. Облегчение. Словно музыка вымывает грязь из души. Вот кто я на самом деле. Не служанка. Не игрушка. Певица. Певица, которую не смогли сломать ни смерть, ни предательство, ни унижение. Пою дольше, позволяя голосу окрепнуть: "Демон думает, что зломМожно сердце взять в полон,Но забыл он об одном —Песнь сильнее, чем излом..." И вдруг понимаю — он слушает. Не знаю как, но чувствую это всей кожей. Его присутствие где-то во тьме, его внимание, направленное на мой голос. Может быть, стоит у своего окна, как и я у своего. Может быть, цепляется за каждую ноту, как я цеплялась за его музыку. Пусть слушает. Пою громче, не скрываясь: "Золотые глаза лгут,Что не знают, что зовут,Но за ледяной стенойБьётся сердце неземной..." Голос звенит в ночи, отражается от стен дворца, разносится по коридорам. Кому-то из слуг это может не понравиться, но мне всё равно. Сейчас я не служанка принца Лэн Цзюе. Я Арина Волкова, международная певица. И я пою для того, кто разбил мне сердце. "Можешь тело растоптать,Можешь душу унижать,Но не сможешь отниматьТо, что Бог хотел мне дать..." Мелодия становится сильнее, увереннее. В ней больше нет только боли. Есть вызов. Есть гордость. Есть что-то неукротимое, что не смог сломать даже он. "Я останусь, кто есть я,Пусть судьба моя крива,Голос мой звучать не смеет,Но душа моя живее..." Заканчиваю на высокой ноте, которая парит в воздухе долгие секунды. Тишина после песни кажется оглушительной. И в этой тишине слышу звук. Медленные, размеренные шаги по мраморному полу. Кто-то идёт по коридору. Кто-то, чья походка знакома до боли. Он идёт сюда. Сердце подпрыгивает к горлу. Неужели моя песня достала его настолько, что он не смог остаться в своих покоях? Шаги останавливаются у моей двери. Долгая пауза. Потом тихий стук — три удара, не требовательных, а почти... просящих? — Войдите, — говорю я, удивляясь твёрдости собственного голоса. Дверь открывается, и он входит. В лунном свете он выглядит как призрак — бледный, прекрасный, нереальный. Одет в простой чёрный ханьфу без украшений, волосы распущены по плечам. Без парадности, без маски величия. Просто мужчина, который не может спать. — Ты пела, — говорит он. Не вопрос. Констатация факта. — Да. — Громко. Весь дворец слышал. — Простите, если разбудила. Он делает шаг в комнату, закрывает за собой дверь. В крошечном пространстве его присутствие ощущается особенно остро. — Не разбудила. — Голос тише обычного. — Я не спал. — Знаю. — Откуда? — Видела свет в ваших покоях. Он подходит к окну, смотрит наружу. Стоим молча — я у кровати, он у окна. Между нами метр расстояния и пропасть всего, что произошло сегодня. — Зачем пришли? — спрашиваю наконец. — Не знаю, — отвечает честно. — Услышал голос и... пошёл на звук. Как мотылёк на огонь. — Вам не понравилась песня? — Наоборот. — Он поворачивается ко мне, и в лунном свете его лицо кажется мраморным. — Слишком понравилась. — Почему это плохо? — Потому что в ней была правда. Какая правда? — Не понимаю. — Ты пела о том, что я не смог тебя сломать, — говорит он медленно. — И это правда. Несмотря на всё, что сделал... ты всё ещё здесь. Всё ещё сильная. Слова ударяют прямо в сердце. Значит, он действительно слушал. Понял каждое слово. — Хотели сломать? — Хотел, — признаётся он. — Думал, если унижу тебя достаточно сильно, ты перестанешь... влиять на меня. — И как? Получилось? Долгая пауза. — Нет, — шепчет он. — Стало только хуже. Хуже? Что он имеет в виду? — Что стало хуже? — Вина. — Он отворачивается к окну. — Впервые за двадцать лет чувствую вину за свои поступки. Слова потрясают меня. Он чувствует вину? Демон, который не должен испытывать ничего, кроме холодного равнодушия? — Вина — это хорошо, — говорю я осторожно. — Значит, вы всё ещё человек. — Не хочу быть человеком! — Голос срывается на крик. — Людям больно! Они страдают, предают, умирают! — Но они также любят, радуются, живут по-настоящему. — А стоит ли это боли? Вопрос, который мучает его всю жизнь. — Не знаю, — отвечаю честно. — Для каждого ответ свой. Но знаю одно — жизнь без чувств не жизнь. Это существование. Он поворачивается ко мне резко. — Тогда объясни мне, — говорит, и голос дрожит, — зачем я пришёл сюда? Зачем не могу выбросить тебя из головы? Зачем каждую секунду думаю о том, что сделал? Он мучается. Так же, как и я. — Потому что, несмотря на всё, что говорите, вы не мёртвый внутри. Просто... очень напуганный. — Чего мне бояться? — Того же, чего боюсь я, — шепчу. — Привязаться к кому-то, кто может уйти. Полюбить того, кто может предать. Слова повисают в воздухе между нами. Мы смотрим друг на друга сквозь лунный свет, и я вижу в его глазах ту же боль, что чувствую сама. — Ты не боишься меня, — говорит он удивлённо. — После всего, что сделал... ты не боишься. — Боюсь, — признаюсь. — Но не вас. Боюсь того, что чувствую к вам. — Что ты чувствуешь? Правда. Он хочет услышать правду. — То, что не должна. — Голос едва слышный. — То, что может разрушить нас обоих. Он делает шаг ко мне. — Скажи, — требует тихо. — Сострадание, — шепчу. — Понимание. И... что-то ещё. Что-то, что пугает меня больше смерти. — Что именно? — Надежду, — признаюсь. — Надежду, что под всей этой жестокостью есть тот, кого можно... полюбить. Последнее слово вырывается против воли. И мир замирает. Он стоит в шаге от меня, смотрит с таким выражением, словно я произнесла заклинание. — Любить? — повторяет он хрипло. — Меня? — Не вас, — поправляю быстро. — Того, кем могли бы быть. — Я не изменюсь. — Знаю. — Я буду причинять тебе боль. — Знаю. — Тогда зачем? Зачем? Хороший вопрос. — Потому что иногда... иногда любовь не спрашивает разрешения. Она просто приходит и остаётся, несмотря ни на что. Он закрывает глаза, словно мои слова причиняют физическую боль. — Не говори так, — шепчет. — Не давай мне то, чего не могу принять. — А если я не даю? Если просто... есть? — Тогда мы оба пропали. Возможно. Но разве это не лучше, чем пустота? — Может быть, — соглашаюсь. — Но знаете что? Лучше пропасть, чувствуя что-то настоящее, чем жить, не чувствуя ничего. Он открывает глаза, смотрит на меня долго, изучающе. — Ты действительно не боишься, — говорит с чем-то похожим на восхищение. — Боюсь. Но не настолько, чтобы убежать. — Глупая девочка. — Возможно. Мы стоим в тишине, и воздух между нами дрожит от невысказанного. Я знаю, что он сейчас уйдёт. Развернётся и уйдёт, потому что этот разговор зашёл слишком далеко. Но он не уходит. Вместо этого протягивает руку — медленно, осторожно, словно боится, что я исчезну. — Можно? — спрашивает хрипло. Понимаю, что он просит разрешения коснуться меня. Не принудить, не приказать — просто коснуться. Киваю. Его пальцы касаются моей щеки — нежно, почти благоговейно. И снова этот электрический разряд, эта связь, которая делает нас едиными. — Прости меня, — шепчет он, и голос ломается. — За то, что сделал сегодня. За боль, которую причинил. Слёзы жгут глаза. Не от боли — от облегчения. Он может раскаиваться. Может сожалеть. Значит, не всё потеряно. — Прощаю, — шепчу в ответ. — Не должна. — Но прощаю. Он наклоняется ближе, и я думаю, что он поцелует меня. Хочу этого и боюсь одновременно. Но он только прижимается лбом к моему лбу, и мы стоим так, дыша одним воздухом. — Что с нами будет? — шепчу я. — Не знаю, — отвечает честно. — Но знаю одно — ты изменила меня. Навсегда. — К лучшему или к худшему? — Время покажет. Он отстраняется, убирает руку. Связь обрывается, и я чувствую холод её отсутствия. — Мне нужно идти, — говорит он. — Знаю. — Завтра... завтра будет как обычно. При людях я буду таким же. — Понимаю. — Но здесь, в тишине... может быть, иногда буду тем, кем мог бы быть. Обещание. Маленькое, осторожное, но обещание. — Буду ждать, — говорю я. Он кивает и идёт к двери. У порога оборачивается. — Твоя песня, — говорит тихо. — Она была прекрасна. — Спасибо. — Спой ещё когда-нибудь. Для меня. — Спою. Он исчезает в темноте коридора, оставляя меня одну с бьющимся сердцем и новой надеждой. Может быть, всё не потеряно. Может быть, даже разбитые сердца могут исцелиться. Если будут петь достаточно громко. За окном луна улыбается, словно знает тайну, которую мы только начинаем открывать. Эпиграф: 破碎的心仍能歌唱，因为歌声比痛苦更强大"Разбитое сердце всё ещё может петь, ибо песня сильнее боли" Древняя китайская мудрость о целительной силе искусства. В конфуцианской традиции считается, что музыка способна не только выражать эмоции, но и трансформировать их. Тот, кто может петь в час самой глубокой боли, уже начинает исцеляться, ибо песня превращает страдание в красоту.