Глава 12

美丽的囚笼，金丝雀为何而歌？为爱还是为恐惧？ "Прекрасная клетка — зачем поёт канарейка? От любви или от страха?" Покои принца Лэн Цзюе, следующий вечерЛэн Цзюе Весь день я думал о ней. О её голосе, плывущем в ночной тишине. О словах песни, которые резали глубже любого ножа. О том моменте, когда просил прощения и почти поверил, что могу стать другим. Слабость. Чистая, неприкрытая слабость. Сижу в кресле, смотрю на цин, который лежит на столе как молчаливый упрёк. Три дня не прикасался к струнам. Боюсь, что если начну играть, снова услышу её голос. Снова почувствую эту проклятую связь, которая делает меня уязвимым. Но разве я не хочу её услышать? Правда в том, что хочу. Отчаянно, безумно хочу. Её голос стал наркотиком — стоит услышать раз, и всё, ты зависим навсегда. Тогда почему просто не позвать её? Потому что вчера ночью я показал ей слишком много. Слишком открылся. Признался в том, чего не должен был признавать. И теперь она знает — знает, что может влиять на меня. А это делает её опасной. Встаю, подхожу к окну. Во дворе тренируются гвардейцы — машут мечами, отрабатывают удары. Их движения точны, отточены, без лишних эмоций. Как должен быть я. Как был до её появления. За спиной раздаётся стук в дверь. — Войди, — говорю, не оборачиваясь. — Ваше высочество, — голос слуги дрожит от страха. — Вы вызывали служанку? Я не вызывал. Но... — Да, — лгу я. — Пришли её. — Сейчас же, ваше высочество. Слуга исчезает, а я остаюсь у окна, сражаясь с противоречивыми желаниями. Хочу её видеть и одновременно боюсь встречи. Хочу услышать её голос и знаю, что это сделает меня ещё более зависимым. Но выбора нет. Если не позову сам, буду думать о ней до безумия. Стук в дверь — тихий, осторожный. — Войди. Она входит, кланяется. Серое платье служанки, заплетённые волосы, опущенные глаза. Но я вижу напряжение в каждой линии её тела. Она помнит и вчерашнюю ночь, и унижение позавчера. — Доброй ночи, ваше высочество, — говорит она тихо. — Что хорошего в ночи, когда не можешь заснуть? — отвечаю, поворачиваясь к ней. Лёгкий румянец на щеках. Она понимает намёк. — Чем могу служить? Прямо к делу. Не хочет вспоминать о том, что было между нами. — Спой, — говорю я резко. — Что? — она поднимает глаза, и в них удивление. — Я сказал — спой. Хочу услышать твой голос. — Здесь? Сейчас? — А где ещё? На площади перед всем дворцом? Она краснеет сильнее, но не отвечает на сарказм. — О чём петь, ваше высочество? Хороший вопрос. О чём я хочу её слушать? Подхожу к столу, беру свиток. На нём записаны тексты народных песен — те, что поют простолюдины в тавернах. — Вот, — протягиваю ей бумагу. — Спой это. Она разворачивает свиток, читает, и лицо бледнеет. — Это... это непристойная песня. — И что? — Я не могу петь такое. — Можешь. И споёшь. — Но почему именно это? Потому что хочу унизить тебя. Хочу, чтобы твой прекрасный голос осквернился грязными словами. Хочу разрушить ту магию, которую создала вчера ночью. — Потому что я так хочу, — отвечаю холодно. — А мои желания — закон. Она смотрит на меня долго, изучающе. В глазах боль, но не удивление. Словно ожидала именно этого. — Как скажете, ваше высочество. Отходит к центру комнаты, расправляет плечи. Глубоко вдыхает, готовясь к исполнению. И начинает петь. Голос льётся медленно, неохотно. Слова действительно непристойные — о продажных женщинах, о мужских потребностях, о том, что происходит в борделях. Но её голос... её голос превращает даже эту грязь в нечто прекрасное. Проклятье. Это не то, чего я хотел. Хотел услышать, как она запинается, как краснеет от стыда, как голос дрожит от унижения. Вместо этого она поёт с таким достоинством, словно исполняет гимн. — Стоп, — говорю резко. Она замолкает, смотрит на меня вопросительно. — Это не то. Пой по-другому. — Как именно? — Как шлюха, — бросаю жестоко. — Ты поёшь шлюхину песню, так пой как шлюха. Удар попадает в цель. Она морщится, словно получила пощёчину. — Не понимаю, что имеете в виду. — Понимаешь. — Подхожу ближе. — Хочу слышать похоть в голосе. Хочу, чтобы каждое слово капало грехом. — Я не умею... — Научишься. Или получишь наказание. Зачем я это делаю? Зачем мучаю её? Потому что она заставляет меня чувствовать. А за это нужно платить. Она закрывает глаза, собирается с духом. Когда открывает, в взгляде решимость. — Хорошо. Начинает снова. На этот раз голос другой — хрипловатый, соблазнительный. Она действительно поёт как продажная женщина, вкладывая в каждое слово ложную страсть. И это убивает меня. Потому что вижу, как ей больно. Как каждое слово режет по живому. Как она насилует собственный талант ради моей прихоти. Хватит. — Стоп, — говорю тише. Она замолкает, и в тишине слышно её тяжёлое дыхание. — Это то, что хотели услышать? — спрашивает она, и голос дрожит. — Нет, — признаюсь против воли. — Тогда что? Что я хочу услышать? Её голос таким, каким он был вчера ночью — чистым, искренним, полным боли и надежды. — Не знаю, — говорю честно. Она откладывает свиток в сторону, делает шаг ко мне. — Знаете. Просто боитесь сказать. — Я ничего не боюсь. — Боитесь услышать что-то настоящее. Потому что настоящее заставляет чувствовать. Попала в точку. Как всегда. — Заткнись, — говорю устало. — Просто... спой что-нибудь другое. — Что именно? — Что хочешь. Но не эту мерзость. Она кивает, думает мгновение. Потом начинает петь без слов — просто мелодию. Тихую, печальную, знакомую. Это моя мелодия. Та, что играл вчера вечером. Но в её исполнении она звучит по-другому. Не как крик боли, а как колыбельная. Как утешение для раненой души. Сажусь в кресло, закрываю глаза, позволяю мелодии обвить меня. Впервые за дни чувствую что-то похожее на покой. Вот что я хотел услышать. Она поёт долго, переходя от одной мелодии к другой. Некоторые я узнаю — это мои композиции. Другие незнакомы, но такие прекрасные, что сердце сжимается. — Откуда ты знаешь эти песни? — спрашиваю, когда она замолкает. — Из прошлой жизни, — отвечает она просто. — Ты опять об этом. — Потому что это правда. Я была певицей. В другом мире, в другое время. Чушь. Но почему звучит так убедительно? — Докажи. — Как? — Спой что-нибудь, чего здесь знать не могут. Она думает, потом начинает новую мелодию. Слова на незнакомом языке, но музыка... музыка универсальна. В ней тоска по дому, который никогда не увидишь. Боль утраты. Надежда на воссоединение. Если это выдумка, то гениальная. — Что это было? — спрашиваю, когда песня заканчивается. — Русская народная песня. О девушке, которая ждёт возвращения любимого с войны. — И он возвращается? — Нет. Умирает в чужой земле. Но она продолжает ждать до самой смерти. Печальная история. Как и большинство историй о любви. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Потому что хочу, чтобы вы поняли — я не вру. Действительно помню другую жизнь. — Даже если это правда, какое мне дело? — Никакого, — соглашается она. — Просто... хотелось быть честной. Честность. Редкое качество в моём мире. Встаю, подхожу к цину. — Ты знаешь, что это такое? — Цин. Древний китайский инструмент. — Умеешь играть? — Нет. Но умею слушать. Сажусь за инструмент, кладу руки на струны. Долго не играл — боялся, что звуки разбудят воспоминания. Но сейчас... Начинаю играть. Медленно, осторожно. Мелодия рождается сама собой — грустная, но не безнадёжная. Словно разговор с кем-то, кто понимает. И она начинает подпевать. Тихо, осторожно, но голос её обвивается вокруг мелодии, делает её совершенной. Вот оно. Вот чего я хотел всю жизнь. Понимание. Гармония. Кто-то, кто слышит мою музыку и отвечает на неё. Играем долго, теряя счёт времени. Мелодия перетекает в мелодию, её голос следует за моими пальцами. Разговор без слов, близость без прикосновений. Последняя нота затихает, и мы сидим в тишине. Воздух дрожит от невысказанного. — Спасибо, — говорю я тихо. — За что? — За то, что не сломалась. За то, что продолжаешь петь, несмотря ни на что. — А вы? — спрашивает она осторожно. — Вы продолжите играть? — Не знаю. — Убираю руки со струн. — Музыка делает меня слабым. — Или сильным. По-настоящему сильным. — В чём разница? — Сила, которая держится на отсутствии чувств — ложная. Настоящая сила — это способность чувствовать и не ломаться. Мудрые слова. Слишком мудрые для служанки. — Откуда у тебя такая мудрость? — От боли. Боль — лучший учитель. — Тогда я должен быть мудрейшим человеком в мире. — Должны. Но выбираете глупость. Дерзкая тварь. Но права. — Иди, — говорю устало. — Уже поздно. Она встаёт, кланяется. — Ваше высочество? — Что? — Завтра... если захотите послушать музыку... я буду готова. Обещание. Или угроза? — Увидим. Она идёт к двери, но у порога останавливается. — А если попрошу вас о чём-то? — Зависит от того, что именно. — Не заставляйте меня больше петь непристойные песни. — Голос тихий, но твёрдый. — Мой голос... это всё, что у меня осталось чистого. Не отнимайте это. Просьба ударяет прямо в сердце. Потому что понимаю — она права. Её голос действительно нечто святое. И я пытался его осквернить. — Хорошо, — говорю после паузы. — Больше не буду. Удивление в её глазах. — Правда? — Правда. — Спасибо. Она исчезает за дверью, оставляя меня одного с цином и воспоминаниями о её голосе. Что со мной происходит? Почему уступаю её просьбам? Потому что не хочу разрушать то, что делает её особенной. Потому что её голос — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым. Потому что начинаю... заботиться о ней? Опасная мысль. Забота ведёт к привязанности. Привязанность — к слабости. А слабость... Слабость может быть силой. Как она сказала. Касаюсь струн цина, извлекаю одну ноту. Чистую, ясную, полную надежды. Может быть, стоит попробовать быть слабым. Может быть, стоит попробовать быть человеком. Завтра. Завтра спрошу её спеть снова. Но на этот раз — что-то прекрасное. За окном восходит луна, и её свет кажется теплее обычного. Эпиграф: 美丽的囚笼，金丝雀为何而歌？为爱还是为恐惧？"Прекрасная клетка — зачем поёт канарейка? От любви или от страха?" Древняя китайская притча о певчих птицах в золотых клетках. Мудрецы спорили: поёт ли канарейка от радости или от печали по воле? Но истинная мудрость в том, что неважно, зачем поёт птица — важно, что её песня способна тронуть сердце даже самого жестокого хозяина и, возможно, открыть дверцу клетки.