Глава 2

На четвертый день я поняла, что голод, это не романтическая жертва протеста, а просто боль в желудке, которая не дает спать. Я не ела с момента прилета. Только пила воду из-под крана в ванной. Сначала это было легко, злость притупляла все. Потом стало тяжелее. Голова кружилась, когда я вставала с кровати. Руки дрожали, когда я пыталась открыть окно, чтобы хоть немного подышать свежим воздухом. Ночью я просыпалась от собственного сердцебиения – оно стучало слишком громко, слишком быстро. Но я все равно не спускалась вниз. Я не хотела видеть их лица. Не хотела слышать этот бархатный голос Рауля, который звучал как обещание прощения. И уж точно не хотела видеть тяжелый, почти физический взгляд Франко, от которого кожа покрывалась мурашками против воли. На пятый день утром дверь снова открылась без стука. Это был Рауль. Он вошел тихо, почти бесшумно. В руках – поднос. На нем чашка кофе, тосты с авокадо, немного фруктов, маленький кувшинчик с апельсиновым соком. Все аккуратно, красиво, как в дорогом отеле. Он поставил поднос на прикроватный столик. Не подошел ближе. Просто стоял у двери, скрестив руки на груди. – Доброе утро, Габи, – сказал мягко. Я сидела, прижавшись спиной к изголовью кровати, колени подтянуты к груди. На мне была та же футболка и шорты, в которых я прилетела. Я не переодевалась уже несколько дней. Волосы спутались. – Я не голодна, – соврала. Он чуть наклонил голову. Улыбнулся – той самой улыбкой, от которой в детстве у меня всегда теплилось что-то внутри. – Ты не ела пять дней. Твое тело не умеет врать так же хорошо, как ты. Отвернулась к окну. За стеклом – знакомый сад, кипарисы, фонтан, который всегда журчал одинаково. Все было таким же, как пять лет назад. Только теперь я была пленницей в собственном доме. Рауль сделал шаг вперед. Еще один. Остановился в метре от кровати. – Я помню, как ты любила кофе с корицей. Мария добавила. Попробуй хоть глоток. Пожалуйста. Я молчала. Он вздохнул – тихо, почти неслышно. – Мы не хотим тебя мучить, Габи. Мы хотим, чтобы ты была здесь… с нами. Не как пленница. Как… – он запнулся, подбирая слово. – Как наша. Слово «наша» ударило, как пощечина. Я резко повернула голову. – Ваша? – мой голос сорвался на хрип. – Как вещь? Как мебель, которую отец вам завещал вместе с виллой? Рауль не отвел взгляд. В его глазах было что-то очень спокойное. Почти печальное. – Как женщина, которую мы ждали пять лет. Я почувствовала, как горло сжимается. – Вы… вы сумасшедшие. – Может быть, – он пожал плечами. – Но мы не причиним тебе вреда. Никогда. Он повернулся и пошел к двери. На пороге остановился. – Кофе остынет. Не заставляй меня возвращаться с новым. Дверь закрылась. Я смотрела на поднос десять минут. Может, пятнадцать. Потом протянула руку. Дрожащими пальцами взяла чашку, сделала глоток. Корица. Теплая, горьковатая, знакомая до боли. Я заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слезы текли по щекам, капали в кофе. Выпила всю чашку. Съела половину тоста, остальное оставила – как доказательство, что я не сдалась. Пока не сдалась. Вечером пришел Франко. Он не стучал. Просто вошел. Как всегда. На нем была темно-синяя рубашка, рукава закатаны до локтей. Видны были сильные предплечья, тонкие шрамы, которых я раньше не замечала. Он оглядел комнату. Увидел пустую чашку, недоеденный тост. Уголок его рта дрогнул – почти улыбка. – Значит, ты все-таки поела. Я не ответила. Он подошел ближе, Сел на край кровати – туда же, где сидел Рауль утром. Только теперь расстояние казалось меньше. Опаснее. – Ты думаешь, что если будешь голодать, мы отступим? – спросил он тихо. – Ошибаешься. Мы можем ждать. Долго. Очень долго. Я подняла взгляд. Встретилась с его глазами. – Зачем вам это? – голос мой был хриплым. – Зачем я вам? Деньги? Власть? Месть отцу? Франко наклонился чуть ближе. Так близко, что я почувствовала запах его кожи – теплый, с легкой ноткой дыма. – Потому что ты – единственное, что мы хотели с тех пор, как встретили тебя. Я замерла. – Мы видели тебя тогда, – продолжил он. – Ты стояла за дверью. Думала, что тебя никто не заметит. А мы заметили. Сердце ухнуло куда-то вниз. – Ты… ты знал? – Конечно, знал, – он усмехнулся. – И с того момента… все изменилось. Он протянул руку. Медленно. Дал мне возможность отстраниться. Я не отстранилась. Его пальцы коснулись моей щеки. Провели по мокрой от слез дорожке. – Мы ждали, пока ты вырастешь. Пока станешь взрослой. Пока отец не решит, что пора тебя… пристроить. А потом он умер. И оставил тебя нам. Его большой палец остановился на моей нижней губе. Легко нажал. – Теперь ты здесь. И мы не отпустим. – Я не вещь,– резко отвернула лицо. – Нет, – согласился он спокойно. – Ты женщина. Наша женщина. Франко встал, подошел к двери. – Завтра спускайся к завтраку. В восемь. Если нет – я приду и принесу тебя на руках. Выбирай сама. Дверь закрылась. Я осталась сидеть, прижав ладони к горящим щекам. В ту ночь я не спала. Я думала о них. О Рауле – о его мягкой улыбке, о том, как он помнит, что я люблю корицу в кофе. О Франко – о его тяжелом взгляде, о том, как он говорит «наша» так, будто это уже факт. И о себе. О том, что где-то глубоко внутри, под слоем злости и страха, шевелилось что-то другое. Что-то теплое. Запретное. Опасное. На следующее утро я спустилась. В восемь часов ровно. В черном платье, которое привезла с собой как траур по отцу. Они ждали в столовой. Рауль встал, когда я вошла. Улыбнулся – тепло, искренне. Франко остался сидеть. Но его взгляд… его взгляд прошелся по мне медленно, от макушки до босых ног. Как будто раздевал. – Доброе утро, principessa, – сказал он низким голосом. Я села напротив. Не глядя ни на кого. Мария поставила передо мной тарелку. Омлет. Свежие фрукты. Кофе с корицей. Я взяла вилку. И впервые за все время пребывания в доме начала нормально есть. Не потому, что сдалась. А потому, что поняла: если я хочу выжить здесь… Мне придется играть по их правилам. Хотя бы пока.