Глава 7

После той секса в библиотеке, когда Франко взял меня так жестко и безжалостно, будто хотел выжечь из меня всякую память о нежности Рауля, я перестала притворяться перед собой, что еще могу сопротивляться. Мое тело уже знало правду раньше разума: оно тянулось к ним обоим, как растение к солнцу и воде одновременно – к свету и к буре. Но разум все еще цеплялся за последние обрывки гордости, за иллюзию контроля, за воспоминания об отце, которого я любила, несмотря ни на что. Я бродила по дому в те часы, когда их не было рядом, словно призрак собственной жизни. Искала хоть что-то, что могло бы вернуть мне ощущение, что это все еще мой дом, а не их трофей. Старые альбомы, письма, забытые записки, любая мелочь, которая напомнила бы, что когда-то здесь жила девочка по имени Габи Рива, а не пленница двух мужчин, которые смотрят на нее так, будто она – центр их вселенной. Все изменилось вечером, когда я решилась спуститься в кабинет отца. Дверь оказалась не заперта – впервые за все время моего возвращения. Вошла медленно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а воздух в комнате все еще хранит слабый, едва уловимый запах сигар и одеколона сандалового дерева отца. Подошла к столу, ящики были выдвинуты не до конца – кто-то здесь уже копался, но не закончил. В самом нижнем, под кипой пожелтевших контрактов и старых счетов, лежала тонкая черная папка без единой надписи. Вытащила ее дрожащими пальцами, словно она могла обжечь. Внутри оказались фотографии. Много. Слишком много. На первых снимках – двое подростков лет шестнадцати-семнадцати, грязные, в рваной одежде, с синяками под глазами и на скулах. Один стоит с опущенной головой, темные волосы закрывают лицо. Другой смотрит прямо в объектив, взгляд холодный, полный ярости, губы сжаты в тонкую линию. Рауль и Франко. Еще дети. Еще не сломленные. Дальше были другие кадры. Они же, но уже в черных костюмах, стоят за спиной отца на каком-то приеме, как тени. Потом – снимки из подвала. Тот самый подвал, который я видела своими глазами в пятнадцать лет. На одной фотографии отец держит в руке ремень с тяжелой латунной пряжкой в форме оскаленного льва. Рауль стоит на коленях, спина обнажена, свежие красные полосы пересекают кожу крест-накрест. Франко рядом – на ногах, кулаки сжаты, взгляд направлен на отца с такой ненавистью, что даже на пленке она ощущается почти физически. Перевернула страницу. Медицинские справки. Переломы ребер. Рваные раны. Сотрясения мозга. Даты тянутся с 2008 года – им тогда было по четырнадцать-пятнадцать. А потом – записи от руки. Почерк отца, холодный, деловой, как будто он фиксировал не человеческие страдания, а поломку инструмента. Франко упрям. Сегодня отказался выполнять приказ – пришлось напомнить, кто здесь главный. 12 ударов. На следующий день работал безукоризненно. Рауль слишком мягкий. Плакал после наказания. Добавил еще 8, чтобы сломать окончательно. Теперь молчит и слушается. Они нужны мне. Но без дисциплины – ничто. Буду держать в тонусе. Папка выскользнула из рук. Фотографии разлетелись по полу, как осенние листья. Опустилась на колени, собирая их дрожащими пальцами, и вдруг услышала шаги. Франко стоял в дверях. Он не вошел сразу. Просто смотрел – на меня, на разбросанные снимки, на открытую папку. В глазах не было ни удивления, ни гнева. Только усталость, глубокая, старая, как будто он прожил с этой правдой всю жизнь. – Ты не должна была это видеть, – произнес он тихо, но в голосе сквозила сталь. – Он бил вас… годами? – подняла голову, слезы уже текли по щекам – горячие, беззвучные, голос сорвался на хрип. – Он… ломал вас? – Да,– Франко медленно вошел. Закрыл дверь за собой. Он присел на корточки напротив меня. Собрал несколько фотографий, сложил их аккуратной стопкой, словно это были обычные документы. – Мы были ничем. Беспризорные щенки из Неаполя. Дрались за объедки, спали под мостами. Отец нашел нас, когда мы пытались обчистить его машину. Вместо полиции – забрал к себе. Сказал, что сделает из нас людей. Я всхлипнула. – Он сделал из вас… рабов. Франко поднял взгляд. В его глазах не было жалости. Только холодная, спокойная пустота. – Сначала – да. Потом мы стали ему нужны по-настоящему. Он учил нас всему: драться, стрелять, врать, убивать. Мы были его руками в темных делах. Но цена… цена была высокой. Он коснулся пальцем фотографии, где Рауль стоял на коленях с рассеченной спиной. – Рауль всегда был мягче. Плакал. Каждый раз пытался спрятать слезы. Отец ненавидел слабость. Чем больше он плакал – тем сильнее его били. Закрыла рот ладонью, чтобы не закричать. – А ты? Франко усмехнулся – горько, почти беззвучно. – Я не плакал. Никогда. Поэтому мне доставалось больше. Он говорил: «Ты старший. Должен выдерживать». И я выдерживал. За себя. За Рауля. Он замолчал. Потом продолжил, глядя куда-то мимо меня: – Но потом мы увидели тебя. Тебе было пятнадцать. Ты стояла за дверью подвала. Мы оба почувствовали твой взгляд. Рауль поднял голову первым. А я… я просто знал: вот она. Та, ради которой можно все выдержать. Я задрожала. – Вы… любили меня? Уже тогда? Он медленно кивнул. – Мы не знали тогда, что это любовь. Мы знали только, что ты – единственное чистое, что мы видели за все эти годы. Ты была причиной, по которой мы не сломались окончательно. Он протянул руку. Осторожно, почти робко коснулся моей щеки. – Когда он умер… мы поняли: это наш шанс. Он оставил тебя нам. Не потому что любил тебя. А потому что знал: мы никогда не причиним тебе боли. Мы слишком долго ждали, тебя. Всхлипнула громче. И вдруг – словно молния в голове – пришла мысль, острая, как нож. А если он не умер от инфаркта? Если они…? Если они убили его? Чтобы забрать все. Виллу. Деньги. Меня. Чтобы отомстить за все годы боли, унижений, ремня с львиным львом. Отшатнулась от него. Руки задрожали сильнее. – Вы… вы убили его? – прошептала. – Чтобы завладеть мной? Франко замер. Потом медленно покачал головой. – Нет, Габи. Он умер сам. Сердце не выдержало. Но если бы он прожил еще год… да, мы бы это сделали. Ради тебя. Ради нас. Закрыла лицо руками. – Вы говорите, что любите меня… но как можно полюбить дочь человека, который вас мучил? Это ложь. Вы не можете меня любить. Вы просто… мстите ему через меня. Слова вырвались сами – горькие, ядовитые.Франко взял мои запястья. Осторожно, но твердо отнял руки от лица. – Посмотри на меня. Подняла взгляд. Слезы лились ручьем. – Мы ненавидели его, – сказал он тихо. – Но тебя – никогда. Ты была другой. Ты не знала, что он с нами делал. Ты не била нас. Не унижала. Ты просто… была. И этого хватило, чтобы мы захотели жить. Чтобы мы захотели чего-то большего, чем месть. Он притянул меня к себе. Обнял – крепко, но без давления. – Мы не мстим ему через тебя. Мы спасаем тебя от него. От той жизни, которую он для тебя готовил – выгодный брак, клетка из золота, холодный муж. Мы хотим, чтобы ты была с теми, кто готов умереть за тебя. Уткнулась лицом ему в грудь, плакала долго, горько, выплескивая все наружу: страх, вину, жалость к ним, жалость к себе, сомнения, которые жгли изнутри. Когда слезы кончились, он поднял мое лицо за подбородок. – Теперь ты знаешь все. И теперь решай. Я смотрела на него – на человека, которого мой отец бил, ломал, использовал. На человека, который выдержал все это. Ради меня. Потянулась и поцеловала его сама. Медленно. Глубоко. С благодарностью. С болью. С тем, что уже не могла назвать иначе, чем любовью. Мы нашли Рауля на балконе. Он стоял, опираясь на перила, и смотрел на ночные холмы Тосканы. Когда мы вышли, он обернулся. Увидел мои красные глаза. Увидел, как Франко держит меня за руку. – Что случилось? – спросил тихо, в голосе была тревога. Я подошла к нему. Взяла его лицо в ладони – осторожно, словно он был из стекла. – Я знаю, – мой голос дрожал. – Все знаю. О подвале. О ремне. О том, как он вас бил. Как заставлял. – Габи…– Рауль побледнел. Глаза расширились. – Нет. Не говори ничего. Просто знай: я не виню вас. Я виню его. И я… я хочу вас. Обоих. Не потому что должна. А потому что вы – единственные, кто видел меня настоящую. Даже тогда, когда мне было пятнадцать. Рауль закрыл глаза, я поцеловала его нежно, долго, со всей любовью и болью, которую смогла вложить в этот поцелуй. Франко подошел сзади. Обнял нас обоих. Мы стояли втроем под звездами, в тишине тосканской ночи. И впервые за все это время я почувствовала, что не одна. Но в глубине души все еще тлело зерно сомнения – маленькое, острое, как игла. А что, если они все-таки убили его? И что, если их любовь – это самая красивая ложь, которую они придумали, чтобы отомстить через дочь своего мучителя? Эта мысль жгла. Но я пока не хотела ее отпускать.