Глава 11. Двое

Это Холег выбрался из бочки и легким движением забрался на верхнюю скамью обсыхать.

Томасина моргнула. Когда тебя так откровенно мнут и ласкают, голова соображать отказывалась. С одной стороны, Медведи могли обмануть — чего им стоит? Получить свое и выкинуть за порог. Но пока они правил придерживались.

— А как вам хочется? — попыталась узнать она.

Но Олаф только хмыкнул, легко приподнял Томасину за плечи и слитным движением поменял их местами. Теперь Томасина сидела на северянине сверху, как на лошади, а толстый член четко упирался ей головкой в мокрое от смазки лоно.

— Давай, сладкая детка, ложись, — Олаф похлопал себя по груди.

— Но я хочу знать…

Томасина послушно легла и только открыла рот, как его заткнули медленным властным поцелуем. С силой огладили по бокам и стиснули в медвежьих объятиях, прижимая к себе.

— Дашь? — низко спросил Олаф.

Его серые глаза казались во тьме каморки почти черными, шалыми, словно у какого-то древнего бога. Он едва пошевелил бедрами, но и этого хватило, чтобы член слегка проник внутрь, растянув кольцо входа и скользнул по смазке внутрь.

— Как? — снова попыталась понять Томасина, тратя всю силу воли на то, чтобы не опуститься глубже и не принять дальше, до конца. — Как вы…

Олаф нежно погладил ее грудь, поиграл с твердыми напряженными сосками. Обхватил грудь целиком ладонью и потянулся губами. Прикусил сосок не сильно, прошелся горячим скользким языком, еще раз, и еще.

Свернувшееся клубком внутри удовольствие выпустило первый коготок — сладкая судорога прошла у Томасины от шеи до пяток, а все волоски на теле, кажется, встали дыбом. Томасина сама не поняла, как у нее раздвинулись ноги и она начала соскальзывать по члену вниз. Или член начал входить в нее.

— Да? — переспросил Олаф, остановившись на середине первого, самого сладкого движения.

— Да, — Томасина хотела сказать что-то еще, но ее уже не слушали — вбили член по самые яйца, а удивленный стон заткнули губами.

Олаф обхватил южанку поперек спины и прижал ее к себе, так что рот Томасины оказался где-то около широкой соленой шеи. В этой позе получалось только просяще постанывать и принимать член, которого для нее явно не жалели. В этот раз раз трахали мягко, но глубоко, каждые десяток толчков Олаф чуть менял вектор направления, и удовольствие становилось чуточку иным, обретая другой оттенок.

— Давай, детка. Я уже внутри. Теперь очередь брата. Раскрой попку, — жарко прошептал он на ухо. — И держи раскрытой. Чтобы мы могли брать тебя сразу вдвоем. Чтобы ты получила в два раза больше удовольствия.

Томасина сначала не поняла, просто плыла на возбуждающих волнах хриплого голоса. Потом поймала смысл слов и попыталась затрепыхаться, но Олаф прикусил мочку уха так, что стало больно, и одновременно с этим ей на попку легла еще пара ладоней.

— В два древка, да, детка? Будешь сладко прижимать нас друг к другу. Так тесно, жарко пульсировать, пока мы по очереди станем растягивать тебя на хуях. Сначала Холег, а потом я. А потом — сразу вдвоем.

Томасина замычала, пытаясь соскочить, но возбуждение мешало осознать то, что произойдет. Тем более что член внутри двигался, четко попадая туда, где крылось удовольствие.

— Будем брать тебя как виноватую женку, сразу в два члена. Да, детка? Давай, прими нас.

Слова, горячие и пошлые, такие унизительные, что не катайся она сейчас на чужом члене, чуть не кончая от удовольствия, то разозлилась бы, капали, словно топленый воск со свечи. Олаф неспешно входил в нее, не давая пошевелиться, а Холег в этот момент вставлял ей в попку обильно смазанные пальцы.

Томасина застонала просяще, но вызвала только два смешка. От осознания того, на что она согласилась и что теперь ее вряд ли отпустят, пока не совершат задуманное, оргазм, который прятался внутри, внезапно подступил совсем близко. Томасина задвигала бедрами, уже ничего не соображая, но ее перехватили, не давая двигаться и тереться, и опять положили на себя.

— Тшшш, торопливая какая… Терпи, детка.

Может, это не так страшно? Может, они…

— Давай, Холег, она готова, не возись. Хочу ее… Чтоб тебя, живее… Давай возьмем сладкую куколку вдвоем. Пусть покричит на наших членах.

На миг перехватило дыхание — Томасине раздвинули попку, почти до предела, и она почувствовала, как горячий член Холега упирается туда, в края растянутой и смазанной дырочки.

— Ну…

Холег плавно надавил. Он не толкался, нет, он двигался вперед, как ледник с гор — неостановимый и беспощадный. Томасина всхлипывала и уступала, принимала в себя второй член, стараясь дышать ровно и не прикусывать Олафу ключицу совсем до крови. Хотя тот, кажется, и внимания не обращал. Смотрел совсем поехавшим взглядом на Томасину, сжимал ей соски и мял грудь.

Было не больно, но до предела необычно. Очень туго и чувствительно. И страшно. Четко читался каждый выступ, каждая вена, перепад от головки к стволу и даже натянутая уздечка. Томасина дышала через раз, хватая воздух короткими вдохами. Шевелиться было боязно. Внутри, там, где в сладкое местечко вжимало все сильнее член Олафа, удовольствие било слабыми, но точными разрядами. В попке, где двигался Холег, удовольствие граничило с болью, но было куда острее. И еще дико хотелось кончить. Прямо сейчас. Немедленно!

— Почти, — Холег пошевелился и наконец вошел весь.

Томасина застонала, а Олаф рыкнул хрипло и чуть толкнул бедрами, отчего у Томасины под веками заискрило.

— Давай, двигайся…

Холег щедро полил на попку масла, прохладного и скользкого. Опустился сверху — как каменной плитой придавил. Проехался всем телом, прижимая и входя до предела. Потом толкнулся на пробу, с трудом двигаясь в жарких тисках, и наконец начал трахать.

Плавно назад, быстро вперед и снова назад, с нажимом.

И с каждым движением член выходил наружу все больше, а внутрь задвигался все сильнее. Как пест в ступку с зерном. Олаф сначала просто дышал тяжело и жмурился, а потом чуть разомкнул стальную хватку — словно теперь уже поняв, что Томасина никуда с двух членов не денется, и тоже начал двигаться. Понемногу поддавая бедрами снизу вверх.

— Давай, сладкая детка. Терпи, медовая. Терпи, пока мы тебя растрахаем. Какая ты горячая внутри, — шепот вкручивался куда-то под кожу, плавил все остатки приличий, и Томасина стонала, распластавшись сбитой птицей на твердой татуированной груди северянина, пока эти двое буквально вытрахивали из нее последние мысли.

Под конец оба члена стали двигаться вместе, одновременно задвигая по самое основание — один снизу, второй сверху. Даря какое-то безумное, животное наслаждение. Оба. Вместе. Разом.

— Еще! — потребовала Томасина. — Еще, сильнее…

— Сейчас, детка. Сейчас все будет. Держись, птичка. Демоны, какая же ты сладкая! — кажется, это шептали сразу два голоса.

Долбежка стала совсем сумасшедшей. Холег трахал как привык — в бешеном ритме, почти вбиваясь сзади и полностью выходя на противоходе, а Олаф задавал жару снизу — глубокими точными ударами.

— Давай! Еще! Трахай ее! Боги, Холег. Выеби, выеби хорошенько… Твою ж…

Движения становились все хаотичнее, и Томасина в какой-то кристальный миг, между двумя стонами, осознала, что она — все, кончит прямо сейчас. И хотела остановить северян, чтобы дали на секунду продых, остановили безумный жаркий секс, но ее даже не услышали.

И Томасина кончила так, на бешено таранящих ее членах, сходя с ума от запретного горячего удовольствия.

— Терпи, детка, — прошептал Олаф. — Терпи! Нам надо еще!

И оба члена стали двигаться сразу: растягивая, напирая, не щадя. Кажется, Томасина все-таки закричала, но ее заглушил слаженный рык двух луженых медвежьих глоток:

— Моя! Мое… Как же хорошо!

— Тррахай, да…Сильнее! Можно, все!

Олаф выгнулся, кончая, а Холег навалился сверху, окончательно погребая Томасину под собой. Сдавливая между собой, как между двумя горячими плитами, заполняя густым семенем.

Два рта коснулись ее шеи — спереди и сзади, и уже перед тем, как отрубиться, она услышала мягкое:

— Медовая детка. Сладкая. Заездили.

— Завтра еще возьмем.

И два смешка в унисон.