Глава 10. За дракона

Бочка с горячей водой, в которой она оказалась, стала для Томасины полной неожиданностью. Она ушла под воду с головой, нахлебалась, вынырнула и ухватилась за край, приходя в себя.

Оглядеться не дали, втянули в жесткий поцелуй, такой, что Томасина разом разомлела и от напористого языка во рту, и от горячей воды вокруг, а потом ее снова макнули с головой и вытащили за шкирку, словно котенка, наружу. Фыркающую и растерянную.

И положили на горячие сухие доски.

Каморка оказалась совсем крохотной и примыкала, похоже, к теплой стенке сруба. Тут и помещались-то всего та самая бочка и две скамьи — высокая по пояс и пониже. В углу стояла низкая печка-каменка.

Внутри комнатушки было очень жарко и почти темно — свет исходил только от углей в печи и воткнутой в железный штырек желтой свечи.

Томасина вдохнула горячий воздух и без стеснения перевернулась на живот, подложив руки под голову. Задницу ощутимо тянуло, но без боли, зато внизу живота поселилось тягучее удовлетворение. Такое, какого она пыталась достигнуть долгими часами в своей спальне, но все никак не выходило.

Кто-то из северян полез в бочку ополоснуться.

— Воду каждый раз греете? — спросила Томасина, которая чувствовала во всем теле такую сытую усталость, что была готова уснуть прямо тут на жесткой скамье.

— Нет, — кажется, это был Холег. — Горячий ключ бьет снизу. По одной трубе вверх, по второй обратно.

Плеснуло, до уже нагретых плеч долетела россыпь брызг, и кто-то большой и мокрый опустился сверху. Уселся, пристроился стоящим членом между ягодиц. И начал сильными, ровными движениями разгонять кровь по спине — от плеч и ниже. Массировал, ласкал, потихоньку пробуждая еще не уснувшее возбуждение. Но от одной мысли о том, что ее сейчас снова возьмут, внутри разгорался пожар.

— У вас вообще падает? — простонала Томасина, к своему стыду понимая, что она снова мокрая. И совсем не от воды в бочке. Это после двух раз-то!

Тот, кто сидел сверху (все-таки Олаф, а не Холег), хмыкнул весело:

— Вино, детка. Белый северный виноград. Мы-то привычные, а тебе в голову дало. Хочется, да?

— А почему я про него ничего не знаю?

— Потому что им не торгуют. Оно для друзей, подруг. Несговорчивых, — ответил Холег откуда-то из бочки. — И сговорчивых. Чтоб было хорошо. Чтобы ты горела, детка, и просила член. А мы бы тебя трахали до упаду, а ты бы кончала, сладко сжимаясь.

Следом плеснуло еще раз — уже на печь, и каморку заволокло жарким паром.

Олаф надавил на спину особенно сильно, и у Томасины сами собой приподнялись вверх бедра — пошло и вызывающе. Впрочем, никакого стеснения не было. Ну почти. Щеки все еще заливало румянцем, но тут уже не разберешь почему — от стыда, от жары или от наслаждения.

Ладони спустились ниже и стали без стеснения разминать ягодицы, беззастенчиво ныряя между ними пальцами и задевая растянутый вход. Скользя ниже.

И без того горячее тело разогревалось от такого массажа еще сильнее. И Томасина сама не заметила, как ее бедра стали мелко толкаться вверх — то сильнее притискиваясь к уложенному в ложбинку члену, то стараясь прижаться к горячим доскам внизу.

Пальцы Олафа прошлись между ягодиц и легко нырнули в попку, занося с собой масляную смазку — много, куда больше , чем в первый раз. Разошлись там ножницам, напоминая, какой размер придется принимать, сомкнулись и замерли. Потом чуть подались назад, так что Томасина потянулась за ними, не желая прекращать сладкую пытку.

— Хочешь еще, детка?

— Хочу. Но вы пока не заслужили, — Томасина остатками соображения ухватилась за мысль о драконах. — В третий раз меня никто не обыграл.

Останется она без зверя и только и будет годна на то, чтобы задницей при дворе вилять да завистливо слушать тех, у кого будут и драконы, и слава, и богатство.

— О том и речь, медовая. — Олаф вынул пальцы из попки под разочарованный вздох и снова принялся дразняще мять полушария, раздвинул ягодицы сильно, выставляя сжимающийся вход напоказ, сплюнул туда вязкой слюной, отчего у Томасины случился очередной прилив румянца, вернул свой член в ложбинку и начал ласкать его с двух сторон крепкими полупопиями, не слишком сильно, в самый раз для того, чтобы поддерживать накал. — Ты ведь хочешь себе зверя?

— Ммм… хочу… еще.

Чужой член, скользящий по заду, вызывал волны желания, особенно когда он слегка задевал головкой распаленную предыдущим трахом дырочку. И еще больше разогревало то, что до лона Олаф не дотрагивался. А ведь так хотелось!

— Скажи еще раз. Хорошо звучит, — Олаф замедлился, просунул руку Томасине под грудь, нащупал сосок и сжал. Томасина застонала, а он продолжил чуть тише и наклонившись вперед, почти придавив своей тушей. — Можешь попробовать обыграть нас еще раз. А можно все устроить по-другому. Проще.

— Как это? — Томасина лежала, распластанная по скамье, извращенно наслаждаясь чувством, что от нее не зависит даже ее собственное удовольствие.

И в целом — ничего не зависит. Но если Олаф сдвинется чуть вперед и вниз, то его член как раз войдет куда надо, и будет…

— Дашь нам, как мы захотим. По-особенному. Оттрахаем так, как хочется. Потерпишь. А завтра с утра мы вместе поедем на перевал. За зверем. Выберем. Не слишком большого — не удержишь, — после каждого слова Олаф коротко целовал Томасину в шею, заставляя вздрагивать и пуская по коже жаркие мурашки. Его проворные пальцы мучили сосок — сжимали, катали между подушечками до боли, выкручивали. — Помельче зверя возьмем. Чтобы рос под присмотром.

— Но ведь нам говорили, что я сама должна ловить его.

— Верно, медовая детка. Но никто не запрещает помогать. Просто ваши столичные задницы тут никому не уперлись особо, чтобы ради них с кровати вставать.

— А я?

— А мы тебя отлюбим. Сладко, долго… покричишь вволю, — Олаф с силой хлопнул Томасину по ягодице и одновременно проник пальцами в лоно, поддевая точно крючком. Томасина подавилась стоном.

Желание, тлеющее слабо, теперь плеснуло огнем, заставляя заерзать, насаживаясь на пальцы. Заставило вздернуть попку вверх и застонать совсем уж жалобно.

Отвесив с пяток горячих шлепков, Олаф отпустил, вынул пальцы, замял ладонью красные следы и снова опустился сверху.

— Как вы захотите? — переспросила Томасина, не понимая, в чем подвох. Вроде и так эти двое ее с вечера имеют, точно кабацкую прислужку. Ох, об этом лучше не думать, потому что…

— Да, — еще один укус, и снова клуб пара от печки. — Как мы захотим.