Глава 9. Сделать хорошо

Холегу она проиграла так быстро, что даже не успела допить теплое вино, которое щедро разбавили водой.

Думать выходило еще хуже, чем до того, как ее отваляли на шкурах, словно селянку в поле. Два раза она зазря рискнула, на третий повелась на чужой блеф и в итоге снова проиграла.

— Детка, если ты просто хочешь, чтобы тебя трахнули, то можно не тратить время, — сказал Холег. — Это я завсегда…

— Иди ты в пекло!

— Как скажешь. Сложные вы там, в долине, — Холег потрепал ее по голове, точно котенка, легко уклонился от пинка, придвинулся и улегся на шкуры, уступив место за игрой Олафу.

Наготы он не только не стеснялся, но и, кажется, специально делал так, чтобы Томасина отвлекалась то на широкую грудь с темной татуировкой, то на плоский жесткий живот, то ниже — на полувозбужденный член.

— Готова? — спросил Олаф. — Смотри, детка, если будешь такой ласковой, то мы тебе дракона просто так подарим. На свадьбу. Станешь младшей женкой?

— Ты своим женкам под подол такие предложения засунь, — процедила Томасина. — А то, видать, они плохонькие, раз вы на меня кидаетесь. Сдавай, не тяни.

— Я бы лучше тебе засунул, но как скажешь.

Кажется, братья сговорились довести ее до белого каления.

Пока она, матерясь вполголоса, проигрывала Олафу, Холег, уложив тяжелую башку брату на колено, дремал. Или делал вид, потому что когда стало ясно, что и третий круг Томасина бездарно сольет, многозначительно хмыкнул.

— Ты уверена, что играла раньше?

— Если бы я знала заранее, что вы…

Томасина возмущенно отбросила в сторону карты. Проиграть во второй раз обоим было еще обиднее. Особенно потому, что теперь она нарвалась сама. Можно сказать, с разбега наступила на те грабли, которые — кто бы мог подумать! — со всего размаху прилетели ей в лоб. Точнее, не в лоб и еще прилетят, и не сказать, чтоб все это было мучительно… Но демонское пекло! От этого обида меньше не становилась!

— Мы что?

— Ничего.

— Городская кошечка думала, что в горах все без мозгов, — перевел Олаф. — Играть, детка, надо с тем, кто играет лучше. Тогда научишься хоть чему-то.

— И чему я, по-твоему, с вами научусь?

— Давать так, что нам еще захочется. Я думаю, ты еще вся мокрая внутри, так что лишней смазки не понадобится.

Олаф навалился сбоку, перехватил под грудь, сжал в медвежьих мощных объятьях, разом вышибая дыхание, и завалил животом на шкуры, прижав своей тушей сверху. Томасина дернулась, но смогла лишь трепыхнуться, как пичужка под кошачьей лапой, а грязные ругательства, готовые уже вырваться, небрежно запихнули обратно, просто зажав рот ладонью.

— Тшшш, детка. Раздвинь ножки.

Томасина и не подумала слушаться, а, изловчившись, укусила руку. Сопротивление заводило не меньше самого траха, если они рассчитывают, что она сдастся так просто, без сопротивления, то хрен им! Тоже мне наставники!

Олаф (или Холег, кто их разберет там позади) снова заржал, раздвинул с силой бедра, зафиксировав коленом, так что задница стала выставленной напоказ, точно товар на рынке.

Рука, зажимающая рот, сжалась сильнее. Кусаться больше не получалось. Томасина завозилась обреченно, но ее просто раскладывали как удобно этим двоим громилам. А она вынуждена была подчиняться жестким пальцам и только возмущенно мычать, когда ноги развели на пределе растяжения связок, а лоно погладили чужие пальцы. Сначала мягко, лаская. По очереди сдавили мокрые нижние губки, вызывая очередной прилив влаги, по кругу обошли холмик удовольствия, но не стали его трогать, отчего Томасина заныла почти в голос. А потом скользнули внутрь лона — мягко, но неотвратимо. Она ожидала боли, но пришло удовольствие — не такое острое, но сильное и полное.

Томасина выгнулась, приподняла попку, встречая следующее проникновение пальцев — о демоны, уже двух! — куда с большим желанием. Рука, закрывающая рот, исчезла, и между толчками пальцев она выдохнула:

— Еще!

— Еще, сладкая? Давай, попроси меня.

Кажется, это был Холег.

— Еще! Хочу.

— Вот так. Раз, другой, глядишь — и играть научишься, — выдохнули сверху. — Или трахаться. Тут не угадаешь, что лучше.

Томасина уже не слушала, она постанывала и выгибалась просяще. И ей ответили — одна пара рук сильно развела ягодицы, вторая перехватила ниже, не давая сомкнуть бедра, и внутрь толкнулся восхитительно горячий член.

Он мягко прошел до половины, погружаясь в горячее жаждущее лоно, а потом вошел целиком. До конца. Запечатывая и распечатывая одновременно. И открывая целый мир восхитительных и запретных удовольствий.

Томасина поскуливала под глубокими, сильными точками и насаживалась на неспешно таранящий член. Хотелось больше, чаще, но Медведи словно нарочно тянули, дразнились…

В этот раз они не спешили. Как сговорились, хотя почему как? Переглянулись, разделяя одну мысль, одно желание на двоих. Кивнули друг другу и принялись за дело.

Брали южанку обстоятельно и долго. По очереди опускаясь сверху и совершая по десятку сильных толчков. Менялись без ссор. Пока один трахал, другой смотрел, надрачивая ствол, легко, чтоб не спустить раньше срока — уж слишком горячо все выходило и без того.

Олафу нравилось брать глубоко, сильно и резко — засаживая так, чтоб детка жалобно стонала и пыталась то ли уклониться в начале движения, то ли насадиться и не отпустить в конце.

Холегу нравилось на это смотреть, а потом менять Олафа, раздвинув ладонями ладную попку, так что свободная дырочка тоже жадно пульсировала, и он, не удержавшись, присовывал в нее пальцы, раскрывал. А потом втискиваться внутрь, чувствуя, как член головкой проходится по горячему нутру там, где доставляет наслаждение.

Так слаженно выходило, что опомнились, только когда под Холегом сладкую птичку выломало: ягодицы мелко задрожали, сжались, лоно спазмом заперло в себе член, и южанка кончила. Холег замычал от кайфа, чувствуя, как глубоко внутри член обволакивает влагой.

Олаф присвистнул восхищенно и глазами попросил брата продолжить — девчонка крепкая, выдержит. Вон как разохотилась.

Да и они еще не закончили. Холег сел на пятки, не вынимая члена и пережидая чужой пик.

Олаф решил помочь брату, развел детке ягодицы пошире, чтобы брату было сподручней трахать, и шепнул с улыбкой:

— Давай, взъеби сладкую детку так, как я люблю. Чтоб стала мягонькой и растянутой везде. А то есть у меня одна мыслишка…

Холег стряхнул капли пота со лба, оскалился и кивнул. Что за мыслишка пришла братцу в голову — демон знает, но яйца уже звенели, да и медовая детка сжималась внутри так сладко, что противиться сил не было.

— Вот так, да! — выдохнул Олаф, когда Холег послушался и стал трахать — быстро, очень быстро. Не отрывая взгляда от того, как толстый член погружается в плотное кольцо мышц, а пальцы растягивают все еще узкий зад.

— Еще, поглубже, выеби эту детку. Давай… Только не сбавляй. Не останавливайся. Боги, как мне тоже хочется…

Олаф одной рукой прошелся от основания своего члена к головке и проворачивая под ней кольцо из пальцев так сильно, что сжатая головка становилась бордовой.

— Я сейчас, сейчас… — успел только шепнуть Холег, выдернул член из задницы и сразу залил не успевший закрыться вход белым семенем. Не так густо и долго, как в прошлый раз, но достаточно.

Олаф выдохнул жарко:

— Наконец-то! — сменил брата, и по этому семени, как по смазке, вошел членом внутрь, качнулся вперед, чтоб поглубже, и начал двигаться.

Короткими, резкими рывками, почти уткнувшись тяжело дышащей Томасине в шею и вдыхая нежный запах ее кожи. От его рваных движений сладкая детка окончательно потекла, она стонала, встречала каждый толчок бедрами и жадно просила трахать ее глубже, сильнее, быстрее, еще сильнее и о, дееееемоны и пекло!

Томасину выгнуло в третьем оргазме — полном, сильном и выматывающем.

Олаф самодовольно рыкнул и начинал добирать свое, уже не заботясь о девчонке. Трахал жадно, грубо, по-животному резко, словно кобель на случке.

Продержался он недолго — кончил, со сдавленными ругательствами, ткнулся южанке в ложбинку между лопатками, помянул богов, благодарно поцеловал и отжался, давая выползти.

Холег, который с удовольствием пронаблюдал, как брат довел птичку до края, многозначительно хмыкнул и пихнул Олафа в плечо.

— Что задумал? Ты там болтал что-то?

— Сначала мыться, — шепнул Олаф, осторожно подхватил на руки распластанную на шкуре южанку, которая, кажется, дышала через раз и только застонала низко и жалобно на то, что ее куда-то потащили.