43

Егор

Железная дверь неприятно брякает засовами, вызывая неконтролируемый бег противных мурашек по позвоночнику. Я в СИЗО. Здесь даже воздух угнетает, не то, что стены.

Это ж какую шкуру толстую иметь надо, чтобы работать здесь изо дня в день и слышать все эти звуки плюс вынужденно общаться с контингентом? Не завидую следакам и другим сотрудникам изолятора. Такие картины лучше смотреть по телевизору, чем присутствовать самолично.

— У вас десять минут, — глухо, как из подземелья, гремит голос конвоира в открывающуюся дверь. Тренируются они, что ли, наводить ужас на заключенных и их посетителей?

Десять минут — таймер в голове запущен. После — «кино» закончится.

Можно присесть за стол, но даже пальцем прикасаться не хочу к мебели. Будто зараза кругом. Стою, сунув руки в карманы, жду встречи.

В грязно-серый кабинет следственного изолятора вводят Терехина. Он лохматый, небритый, осунувшийся, с кровавым подтеком на скуле. От борзоты следа не осталось, только редкими, неопасными выпадами пугает, а взгляд мрачный, исподлобья, как у загнанного и пойманного в капкан волка. Хотя так на самом деле и есть. Пойман, заточен в клетку, ждет вердикта судьи.

— О, Курагин? Не ожидал. Какими судьбами? — криво усмехаясь, Терехин садится за стол, вальяжно раскинув ноги в стороны, складывает руки на груди. Решил передо мной вожака показать, раз в камере не удается? — Соскучился?

— Где признание Полины? — без предисловий спрашиваю, мечтая как можно скорее получить ответ и покинуть это жутко неприятное место.

— А-а, ты за этим пришел. Я думал, поглумиться хочешь, что провел нас, лохов, снотворное подсыпав. Как тебе это удалось?

— Неважно. На вопрос ответь.

— Зачем тебе моя жена, Курагин? Чужой ребенок? Он ведь даже не ее родной сын.

— Во-первых, бывшая жена. Варя подала на развод, теперь твое согласие не нужно, разведут вас быстро. Во-вторых, я люблю ее. В-третьих, мне абсолютно не важно, чей Егор сын. Он мне так же дорог, как и Варя.

— Героя из себя строишь? Ну да, ты же у нас богатенький Буратино. Должность, деньги, хата. Повелась девка на бабки.

— Дурак ты, Терехин. Варя и с тобой бы до сих пор жила, перебиваясь с копейки на копейку, относись ты к ней и к сыну по-человечески.

— А как это по-человечески, Курагин? Как? — Терехин встрепенулся, поставил локти на стол, навис грудью надо столом. — Если ты ждешь, когда родится родной сын, а тебе приносят чужого. На, воспитывай, вкалывай день и ночь ради подкидыша. Когда соседи пальцем тыкают, рогоносцем называют. Когда ни одной черточки похожей на меня нет в нем.

— Знаю я, как ты ждал сына, ну да дело это твое. Просто если бы ты любил жену, то тебе было бы плевать на мнение окружающих. А так, конечно, лучше лапки сложить, сесть на шею женщине, пропивать все, что она заработает, жаловаться на судьбу, да? Посмотрите, какой я бедный и несчастный, всеми обиженный, нихера не делаю. А еще можно легких денег на наркоте срубить, жилье у стариков отобрать, верно? Сейчас тебе хорошо, Терехин? Нравится?

— Ты зачем пришел, Курагин? Пристыдить меня? Да мне пос… ть. Признание хочешь? А вот не скажу где оно. Сами ищите, — он снова откинулся на спинку стула.

— Да мы-то найдем, — успокаиваюсь и сбавляю тон, — не переживай. Тебе помочь хотел. Варя просила адвоката тебе нанять хорошего, жалко ей тебя. Но если ты отказываешься… Будь здоров.

Я делаю пару шагов к выходу, показывая, что разговор окончен. У Терехина глазки забегали.

— Стой, — кричит нервно в спину.

Останавливаюсь, поворачиваюсь.

— Нет у меня признания. И не было. Наврал я Варьке, припугнуть хотел, чтобы со мной пошла.

Вроде бы сейчас не врет. Опускает виновато голову.

— Угу, — говорю, — я тебя понял.

— И это, Курагин… Передай ей, чтоб… простила. Знаю я, что гандон конченый.

Киваю ему головой, стучу в дверь, чтобы выпустили.

Дышу за воротами изолятора полной грудью. Хорошо-то как!

Дома Варе пока не рассказываю, что наведывался к Терехину. Решил сам узнать, правду он сказал или нет, чтобы не давать ей ложную надежду. А пока собираю своих на дачу к Короткову. Все-таки надо выбраться за город, воздухом лесным подышать, расслабиться, познакомить мою невесту с друзьями поближе. Да и Егорке полезно будет на природе.

— Даша, как ты думаешь, о чем они разговаривают?

Уже минут пятнадцать безотрывно наблюдаю из беседки за Максимом и Варей. Стоят они под лиственницей, воркуют о чем-то, смеются, а меня гложет такая ревность, что руки чешутся помахаться с кем-нибудь, особенно вон с тем круглолицым женатым типом, отцом двух взрослых дочерей, что так нагло сейчас подкатывает к моей невесте.

— Егор, остынь, — поддевает меня спокойная Даша, проследив для начала за моим пристальным взглядом. Она накрывает на стол и беседа ее мужа с моей девушкой нисколько ее не волнует. — Коротков у нее пирожки выпрашивает. Все уши мне прожужжал, что будет уговаривать ее печь для тебя пироги почаще, чтобы ты не кичился перед ним своими кубиками. А то у него, видите ли, комплекс жирдяя развивается, а сам по ночам к холодильнику бегает.

Вот же жук. Да это он не мне пирожки выпрашивает. Это он договаривается, чтобы его в гости почаще звали на вкусняшки. Ну погоди, друг, будут тебе пироги и ватрушки!

— Не волнуйся, — продолжает успокаивать меня Даша, — Варя тебя ни на кого не променяет. Вон какими влюбленными глазами на тебя смотрит. Да и ты на нее тоже. Аж завидно. Свадьба-то скоро?

— Сразу как Варю разведут.

— Вот и славно! А то так погулять хочется!

Егор младший в окружении девчонок Коротковых купается в женском внимании. За несколько дней малой научился говорить «папа». Ну как «папа». Пока что только «па-па-па», как и «ма-ма-ма», «ба-ба-ба», «да-да-да», но я горд уже и этим. Учу сына говорить короткое «папа», пока Варя нас не слышит. Прикольный пацан. Здорово, что он у нас с Варей есть.

— Варюша, — подхожу к заговорщикам, — не замерзла?

Кидаю на Макса красноречивый убийственный взгляд. Тот хмыкает и отходит (от греха подальше) к мангалу, на котором готовятся угли для шашлыка.

— Чуть-чуть, — жмется ко мне моя улыбчивая девочка.

Меня отпускает. Расстегиваю пальто, и она обнимает меня изнутри за талию, заглядывает в глаза, и я снова тону в омуте ее зелени. Моя. Вся моя — от кончиков пшеничных волос до пальчиков на маленьких ножках моя.

— Вот теперь тепло, — говорит. — Пойдем, прогуляемся?

Мы в обнимку медленно идем по брусчатой дорожке среди садовых деревьев дачи. Меня так и подмывает расспросить, о чем они с Коротковым разговаривали. Сдерживаюсь. Не хочу показаться ревнивцем.

— Егор, я хотела тебя спросить…

— М?

— Давай Егорку нашего покрестим? А Максима и Свету крестными возьмем, если они согласятся.

Останавливаюсь, смотрю в глаза эти большие зеленые. Вижу в них свое отражение. Не лукавит Варенька. Открытая, искренняя, любимая. Стискиваю ее еще крепче.

— Отличная идея.

— Правда?

— Я еще с института дал себе слово, что Максим кумом мне станет. А за ваше с Егором спасение я по гроб жизни буду ему благодарен. Но учти, — добавляю, строжась, — пирожки и ватрушки ты для меня печь будешь, а не для него.

— Откуда ты знаешь, что он просил пирожки и ватрушки? — округляет глаза невеста.

Вместо ответа, прижимая к себе зеленоглазку, делаю два шага в сторону и припечатываю ее к стволу березы. Сминаю мягкие девичьи губы своими. Раздвигаю ее зубки языком, встречаюсь там с ее и упиваюсь танцем, па которого мы исполняем вместе, выкладываясь на сто процентов. И мне мало. Мне всегда мало этой медовой сладости, сколько бы я ни целовал ее, ни любил, ни сжимал в объятиях.

— Люблю тебя! — отлипаю от губ, покрываю поцелуями тоненькую фарфоровую шейку.

— И я тебя люблю. Сильно-сильно!