Глава 11

Некоторое время Владимир задумчиво молчал, и я бы списал это на удивление, но эмпатический модуль показал, что реакция у него была сдержанная, без удивления. То ли он сам Ирину подозревал, то ли узнал от своих ребят раньше. А может, ее участие идеально укладывалось в ту картину, что он уже увидел.

— Жена академика, значит, — сказал он спокойно и почесал щеку. — Хорошо. По тем двоим у меня материал есть, по ней — пока нет. Так что про нее рассказывай первой, а потом — про Михайленко и Лысоткина. И давай только конкретно, без воды и домыслов.

— Конкретно, — кивнул я. — Вчера я как раз встречался с Ириной Епиходовой, Лысоткиным и Михайленко…

— Да, я в курсе. Вербовали?

— Да, и теперь ясно почему.

— Так ты согласился? — насмешливо поинтересовался Владимир.

— Согласился, но совсем не для того, чтобы реально перейти под крыло Лысоткина…

— Так, вот здесь притормози. — Он, до того лениво рассматривавший парковку за окном, резко повернул голову и посмотрел мне в глаза. — А для чего согласился? Пойми меня правильно: звезд с неба в науке ты не хватал, карьера хирурга у тебя, скажем мягко, так себе, и тут тебе поступает такое роскошное предложение. Оно же было роскошным? Слава, признание, деньги обещали? И звездочку с неба?

— Обещали.

— И с большой вероятностью обещания выполнят, — сказал Владимир. — Особенно если поймут, что ты способен дать им больше, чем просто утерянные данные академика. Одно то, что вы единым фронтом выступите, как продолжатели научной школы Епиходова, уже повысит акции Лысоткина и Михайленко наверху в несколько раз.

— Согласен.

— А раз согласен, объясняй, ради чего соглашался.

Я помолчал, тщательно обдумывая слова, потому что как только я все озвучу, это перестанет быть только моим делом. Более того, если ошибся во Владимире… я стану настоящей угрозой для всех, кто собирается славно попировать на костях академика, осваивая колоссальные бюджеты.

— Сергей Николаевич однажды в личной беседе со мной упоминал, что пил японские БАДы для долголетия… — начал я. — С гордостью упоминал, что его супруга Ирина чуть ли не заставляла его не пропускать прием. Приносила в постель, лично контролировала. По упаковке состав нормальный, его и сам Сергей Николаевич одобрял, потому что это была современная геропротекция, а не шарлатанство, раздутое агрессивным маркетингом.

— С БАДами было что-то не так?

— У меня нет такой информации, — пожал я плечами. — Только домыслы.

— Поясни, — потребовал Владимир.

— Видите ли, капсулу БАДа при сохранении внешней маркировки можно начинить чем угодно: гипертензором, симпатомиметиком, чем-то еще, что плавно ведет к скачкам давления. У академика последние месяцы давление было под двести, как вчера за столом обмолвился Михайленко, оперировавший Епиходова. И вот еще факт: до этого Епиходов никогда на давление не жаловался.

— Откуда знаешь, что раньше у него такого давления не было? — нехорошо прищурился Владимир, слишком уж цепко посмотрел.

— Тонометр Сергея Николаевича был электронным, он синхронизировал все замеры с базой данных, к которой у меня имелся доступ. Как истинный ученый, многие вещи в своих исследованиях Епиходов тестировал на себе. И вот, судя по этим данным, до августа давление у него было ровное, а с августа начались скачки. Совпало с началом приема БАДов.

Тут я не соврал, доступ к аккаунту «Гармин», чьей марки были и мои смарт-часы, и тонометр, у меня оставались. Собственно, именно из-за тех скачков давления Михайленко и убедил меня на операцию.

— Допустим… — проговорил Владимир. — Что дальше?

— Дальше по тем двоим, — сказал я. — То, что Михайленко за два месяца до смерти академика подал заявку на патент при живом авторе, само по себе странно. Но вчера при встрече со мной, когда я согласился на их предложение, Лысоткин расслабился, плюс пил вино, и обмолвился такими словами, цитирую почти дословно: «У нас в прошлом году такой случай был, к августу — край, после ноября все бы развалилось». Вы понимаете, о чем он?

— Понятия не имею.

— Я тоже. Но кое-что в этих датах кажется странным.

— Смерть академика, — хмыкнул Владимир. — Скажу так. Не одни они претендуют на разработку нового направления. Возможно, речь о группе Смирнова-Кацнельсона, они активно копают эпигенетическое перепрограммирование. Возможно, о ком-то еще. Там желающих вагон и тележка, сам понимаешь, какой жирный куш. А возможно, все это твои домыслы, Сергей. Ладно, это мы сами еще изучим. А что у тебя с Караяннисом?

— Знаете моего адвоката?

— Вышли через тебя. Так что с ним?

— Караяннис был близким другом академика. Поэтому я обратился к нему, когда у меня начались проблемы в казанской больнице. Потом, когда я познакомился с Марусей Епиходовой, дочкой академика, выяснилось, что отец написал завещание, по которому оставил детей без наследства. При этом Ирина кремировала тело на следующий день после смерти академика. Согласитесь, это было странно.

— Странно? — поморщился Владимир. — Не соглашусь. Напротив, отлично вписывается в картину заговора против Епиходова. Продолжай.

— В общем, я, представляя интересы Александра и Маруси Епиходовых, нанял Карянниса Артура Давидовича, чтобы он покопал, все ли чисто в отношении завещания академика. Выяснилось, что завещание подписано его рукой, но к нотариусу Сергей Николаевич приехал не сам. Его привез какой-то водитель на черной машине. Караяннис эти номера сейчас пробивает по камерам. Но вот что странно: по свидетельству нотариуса Епиходов был в прекрасном настроении и травил анекдоты.

— И что?

Незаметно выдохнув, что Владимир не задается вопросом, а на кой мне сдались эти дети академика, что я ради них вписался во все эти суды, да еще и нанял такого адвоката, я продолжил:

— Епиходов никогда не рассказывал анекдоты. Это и его дети подтверждают. Я бы больше поверил в то, что он прочитал нотариусу лекцию о вреде курения.

Секунд двадцать он молчал, а потом беззлобно сказал:

— Епиходов, ты дурак. Не то чтобы совсем… но без головы. Ты сильно недооцениваешь этих людей и теперь, когда в открытую вступил с ними в конфронтацию, они от тебя не отстанут. Либо ты у них в команде, либо нигде. Я серьезно говорю. Там интересы таких людей затронуты, что никто не удивится, если какой-то докторишка-алкоголик из Татарстана вдруг по пьяни утонет в марийском озере зимой. Ты это понимаешь?

— У тех двоих реально такие большие… возможности? — удивился я.

— Да при чем тут они? Они ширма, свадебные генералы, под которых будут лить деньги. С них же потом будет и спрос. И тут появляешься ты и ломаешь всю схему! Хорошо, что ты ко мне сегодня попал, а не на следующей неделе. Плохо, что мои ресурсы ограничены.

Я промолчал. Спорить было не о чем, я повел себя безрассудно, не понимая, во что лезу. Тем более данные эмпатического модуля говорили, что Владимир говорит искренне.

— А теперь слушай меня внимательно, Сережа, — отчеканил Владимир. — Первое. С Лысоткиным сейчас в открытую конфронтацию не лезь. Никаких «материалы мои, идите лесом». Ты меня понял? Сегодня же позвони ему или Михайленко и скажи: в целом готов сотрудничать, но после Нового года. Объяснишь, что у тебя в Морках завал, что пациенты, еще что-то… Им это пофигу, главное, чтобы ты пел в их тональности. Они уже расслаблены — у них все лоббируется на самом верху, от тебя нужно только согласие. Ты им его дал.

Он, не спросив, открыл подлокотник и достал термос. Свинтил крышку, налил себе в крышечку и пояснил:

— Пустырник жена заваривает, чтобы слишком не волновался. Нельзя мне сейчас… после операции.

— Правильно делает, — одобрил я.

— Передам, что ты одобряешь, — улыбнулся он и пригубил напиток. — Ладно, вот второе. Все, что ты сейчас рассказал, я беру в работу, потому что одно дело — присвоить чужие наработки, а другое — убить, чтобы потом присвоить. По тому, что тебе вытащил Караяннис, мы с ребятами тоже пройдемся. Сам ты в это дерьмо не суйся, понял? И Караяннису про то, что я подключился, не говори. Адвокат он, может, и хороший, но пляшет там, где больше платят, понял?

— Понял, — ответил я, взяв на заметку, что с Артуром Давидовичем нужно бы теперь держать дистанцию. И ухо — востро.

— И третье — самое важное. — Владимир повернулся ко мне и четко проговорил: — То, что мне сейчас выложил, ты больше никому не должен рассказывать. Попадет не в те уши, — а у вас, среди интеллигенции, — он усмехнулся, — «доброжелателей» всегда хватает, — подпишешь себе смертный приговор. Так что никогда и никому. Сейчас твоя задача не в том, чтобы делать ходы. Сейчас твоя задача — жить обычной жизнью и спокойно дотянуть до того дня, когда мы закроем эту историю. Уяснил?

— Так точно, — машинально ответил я.

— Тогда вылезай. И шапку купи себе нормальную.

Я вытащил свою вязаную из кармана:

— А с этой что не так?

Отмахнувшись, он залпом допил пустырник, надел крышку обратно на термос и постучал ногтем по стеклу водителю — тот стоял в нескольких метрах от машины, держа в зубах сигарету, и неторопливо ее докуривал. Водитель кивнул, с готовностью бросил окурок в урну и пошел к машине.

Я вылез. Дверь захлопнулась. «Бэха» неторопливо тронулась, объехала колонну и укатила.

В паркинге снова стало тихо. Только гул вытяжки и где-то далеко скрипела чья-то тележка из супермаркета. Я пошел к выходу.

Внутри было тяжело оттого, что сглупил, вляпался, хотя мог действовать тоньше, но уж слишком кипело и бурлило у меня на душе и в сердце, когда правда о моей смерти и плагиаторах начала раскрываться.

Но, что важнее, в то же время стало спокойнее.

Лысоткину я позвонил с улицы, где шел снег. Мимо торгового центра шли москвичи с пакетами, и лица у всех были предновогодне-сосредоточенные.

— Слушаю! — раздраженно рявкнул он в трубку, словно я оторвал его от чего-то важного. А может, он мучился от похмелья после вчерашнего.

— Казимир Сигизмундович, добрый день, — сказал я. — Это Сергей Епиходов.

— А-а, аспирант, — лениво сказал Лысоткин. — Решил чего?

— Я обдумал ваше предложение.

— И? Ну, говори!

— Я согласен. Но не до Нового года. В Морках завал, работы по горло. После праздников — пожалуйста.

— Ну надо же, — гоготнул Лысоткин. — На праздники отдыхают люди, а у него в Морках работы по горло. Ишь ты, трудяга-стахановец какой! А у нас, по-твоему, работы нет?

— Уверен, что есть, и потому вы меня поймете. Конец года, куча дел.

— Ладно, бог с тобой. Я все равно на Мальдивы улетаю до пятнадцатого. Так что добро. После пятнадцатого жду. Скажем, шестнадцатого у меня в кабинете в десять утра.

— Буду, Казимир Сигизмундович.

— И вот еще что, — рассмеялся Лысоткин, но смех вышел паршивым каким-то. — Ты Маришку Носик больше по театрам не води, понял? Нехорошо. Юная девочка, на гнойной хирургии у нас неплохо растет, а ты ее портишь, отвлекаешь. Услышал?

— Услышал… — проговорил я, не веря своим ушам. Неужели Лысоткин положил глаз на Маринку Носик?

— Ну и молодец. С наступающим, Епиходов, хе-хе…

Лысоткин, не переставая мерзко хихикать, отключился.

Я сжал и разжал кулаки, заставляя себя дышать на 4−7–8. Я этого подлеца, о котором давно ходили слухи, как о сладострастном похотливом козле, когда-нибудь уложу мордой в асфальт и оторву все причиндалы. Отсеку скальпелем! Причем ржавым! Буду медленно резать, посыпая раны крупной йодированной солью…

Только мысль эта мне сейчас никакого удовольствия не доставила, потому что получалось, что и Лысоткин — лишь вершина айсберга. А на тех, кто за ним, скальпелей не напасешься…

Спрятав телефон в карман, я поправил воротник и пошел в метро. На углу у киоска с шавермой стояла оранжевая дворничиха с лопатой и истошно кричала кому-то: «Катюха, зараза! Я не успеваю, иди сюда! Сгребай на хрен этот мусор!»

Мысленно согласившись с призывом женщины, я сгреб мысли о Лысоткине на хрен. И пошел «жить обычной жизнью», как велел Владимир.

Однако Лысоткин снова напомнил о себе, правда, уже не сам. Мне позвонила Ирина:

— Сережа, я не сильно тебя отвлекаю? — проворковала она мурлыкающим голосом. — Найдешь минуточку?

— Минуточку найду, — буркнул я, потом вспомнил, что решил сблизиться с ней, и сказал уже ласковее: — Для вас, Ирина Павловна, хоть две!

Она игриво рассмеялась, потом сменила тон на просяще-капризный:

— Сережа, ты бросил меня вчера ночью одну! В такси! А если бы водитель оказался маньяком?

— Как я могу искупить вину, Ирина Павловна?

Издав довольный смешок, она все же без интереса поинтересовалась:

— Как там твоя двоюродная тетка? Спас ты ее?

— Слухи о ее недомогании оказались сильно преувеличены, — с деланым сожалением признал я.

— Вот видишь! Такой шанс ты упустил, Сережа! Но ничего, я могу дать тебе еще один. Если…

— Сегодня вечером не могу, — быстро выпалил я. — Научный руководитель потребовал, чтобы я вместе с ним пошел на какое-то мероприятие, Ирина Павловна!

— Терновский? Да плюнь на него, ты же все равно к Казимиру пойдешь.

— Не могу, — печально сказал я. — Я уже пообещал, а раз пообещал, не выполнить не…

— Бла-бла-бла… — разочарованно перебила Ирина. — Ладно, звони после своего мероприятия, если не слишком поздно. Посидим у меня, выпьем вина. Договорились?

— Конечно! — изобразил радость я. — Жду с нетерпением!

После любой беседы я люблю обдумать сказанное, уложить в голове по полочкам, но сейчас мне такого шанса не дали.

Стоило ступить на эскалатор, как в кармане завибрировал телефон.

— Алло? — вопросительно ответил я, так как номер был незнакомым.

— Сергей Николаевич, добрый день! — прожурчал в трубке приятный женский голос. — Это Таисия Милославская. Помните меня? Программа «Люди говорят», Первый канал…

Айя в магазине, оказывается, не зря про нее спросила. Будто чувствовала, что та мне сегодня позвонит. Перед глазами встал образ телеведущей: высокая красивая женщина с серьезными глазами.

— Помню, Таисия. Добрый день.

— Сергей Николаевич, узнала, что вы в Москве. Решила, что просто обязана вам позвонить. Помните, я говорила про другой формат? Не ток-шоу, а длинная задушевная беседа. Один на один, без массовки. Сорок пять минут на хорошем телеканале, в моей авторской программе.

— Помню.

— Я готова записать с вами программу. Чем раньше, тем лучше. Можно даже до Нового года. У меня есть окно двадцать пятого вечером и двадцать шестого утром…

Она продолжала говорить, завлекая плюшками и выгодами, которые даст мне участие в ее программе, а я подумал, что ее звонок не случаен. Откуда все знают, что я в Москве, хотя я даже поселился не в отеле? И соцсетей у меня нет. То есть странички там у Сереги, скорее всего, есть, но я их не веду. Разве что…

Уж не дергают ли за нужные ниточки те же люди, что поручили Владимиру поговорить со мной? Может, они же отправили мириться ко мне и Лысоткина с Михайленко?

Хотя нет, это уже похоже на паранойю. Кому я нужен, районный врач из Марий Эл? Скорее, у Милославской просто остались контакты с моим кругом общения в Морках.

— … повысит вашу узнаваемость, в конце концов, — закончила свой спич Милославская.

Смысл в ее словах был. Когда мы откроем санаторий, первые клиенты могут пойти именно на мое имя, если я достаточно убедительно выступлю в программе Милославской и расскажу о санатории. Но с учетом происходящего вокруг меня… Нет, пока лучше выждать, посмотреть, как будет развиваться ситуация с Лысоткиным.

— Таисия, — сказал я. — Спасибо за предложение, но до Нового года я не смогу. Возвращаюсь в Морки, у меня там и команда, и работа. А вот в январе — давайте обсудим. Сразу после праздников я планирую снова в Москву, договоримся по дате и теме.

— Хорошо, Сергей Николаевич, — сказала наконец Таисия. — Январь так январь. Так даже лучше, люди после праздников намного серьезнее относятся к своему здоровью. Только… вы уж простите, Сергей, но такие истории, как ваша, имеют срок годности. Они интересны, пока в них есть свежесть. Я не тороплю, просто констатирую, чтобы вы понимали, как это работает.

— Понял, Таисия. Спасибо.

— До связи. С наступающим.

Ну вот и ладненько.

Я спокойно доехал до Таганки, не торопясь прогулялся до дома Алены Петровны и поднялся, намереваясь пообедать вместе с ней, рассказать новости и начать собираться в гости с Марусей и Борькой Терновским.

Однако даже зайти в подъезд не успел, как мне снова позвонили — Наиль.

— Да, Наиль Русланович. Я немного занят, так что говори, но быстро. Что там у тебя?

— Сергей Николаевич, я нашел Тимофея, брата Венеры, — быстро сказал Наиль.

— Так это же хорошая новость! Венере сказал?

— Да, но… — замялся он.

— Но я так понимаю, это не все?

— Так и есть, Сергей Николаевич, вот только…

Он снова замялся, и меня это начало порядком раздражать.

— Тимофей в порядке? — нетерпеливо спросил я. — Живой?

— О, с ним-то как раз все в порядке, но вот… Даже не знаю, как сказать…

— Так, Наиль Русланович, стоп. Скажи, то, что там с Тимофеем… оно терпит? Хотя бы до моего возвращения? А то на меня тут столько навалилось, что хоть вешайся.

— Терпит, — вздохнул Наиль. — Просто Венера Эдуардовна переживает.

— Хорошо, раз терпит. Главное, Тимофей в порядке.

Сказав это, я попрощался и отключился. Бесило, что в сутках всего двадцать четыре часа и в них нужно умещать и такие важные вещи, как научные исследования, и участие в судьбе брата-паразита Венеры, чье существование в глобальном масштабе вряд ли серьезно волнует хоть кого-либо, кроме его сестры. Даже его односельчанам плевать на Тимофея.

Но такой уж я человек.