Глава 12

После того как Алена Петровна накормила меня вкусным обедом, в котором все было как полагается (наваристая солянка на первое, гречка с куриными котлетами на второе и вкуснейший и полезный взвар из сухофруктов, шиповника, корицы, гвоздики, лимона и меда — семейный рецепт семьи Бехтеревых), я принял душ и начал собираться на журфикс с Борькой Терновским и Марусей.

Когда дело дошло до костюма, мне позвонили.

— Привет, Сережа, — раздался голос Маруси, как только я принял вызов. — Ты уже готов или как?

— В принципе готов, — сказал я, так как стоял в брюках и рубашке, но пиджак еще не надел. — Еще минуты две–три, и могу выходить. А где вы?

— Да ты же не сказал, откуда тебя забирать. Давай говори, мы заедем.

— Да не хлопочите, — сказал я. — Марусь, я возьму такси да сам доеду.

— Нет, мы все равно будем тебя забирать, потому что ты не знаешь, куда ехать.

— Ну так продиктуй адрес.

— Это очень долго объяснять. Лучше скажи, куда заехать?

Мне ужасно не хотелось говорить Марусе, что я живу сейчас у Алены Петровны! Она ведь бывала у нее дома пару раз, в детстве, когда мы с Беллой и ребятишками приходили к ним в гости на семейные посиделки. Она могла что-то заподозрить, поэтому я сказал уклончиво:

— Давай вы меня заберете у Театра на Таганке, я там неподалеку остановился.

— Хорошо, — согласилась Маруся. Я услышал, как она говорит Борьке, куда за мной ехать, и его ворчливый голос. — Через полчаса будем там.

И отключилась. У меня еще оставалось время, и я с ухмылкой посмотрел на Алену Петровну, которая со старательностью муравья копошилась и педантично стягивала в кучу все, что, с ее точки зрения, будет крайне необходимо в санатории.

— А лыжи вы зачем берете? — еле сдерживая улыбку, спросил я.

— Ну как? — удивилась она. — Я всю молодость провела на лыжах, и у меня даже есть медали за победы в соревнованиях от нашего учреждения. Вообще, я хорошо стою на лыжах, а там, в санатории, как я поняла, снег по колено, поэтому придется передвигаться на лыжах.

— Не беспокойтесь, Алена Петровна, дорожки там чистят от снега рабочие, поэтому все будет хорошо. И если уж вам потребуются лыжи, мы их в Морках найдем. Потому что я даже не представляю, как мы их провезем на самолете.

Тем временем, распрощавшись с Аленой Петровной, я оделся и быстро добрался до Театра на Таганке, где меня и подобрали Маруся с Борькой.

Терновский сидел за рулем и был по обыкновению собран и немногословен.

— Здорово, — буркнул он в ответ на мое приветствие.

Маруся, которая сидела впереди, повернула голову и улыбнулась:

— Как ты, Сережа? — мягко спросила она, напомнив мне Беллу.

Аж сердце заболело.

— Нормально, — сказал я.

И мы поехали.

По дороге особо между собой не разговаривали: Борька включил какие-то политические новости на всю громкость и внимательно их слушал, Маруся что-то писала в телефоне, а я смотрел через окно на заснеженную Москву и размышлял: правильно ли я сделал, что поехал на эту встречу?

С одной стороны, нужно укреплять социальные связи, а с другой — столько всего навалилось, что непонятно, за что хвататься, и тратить время еще и на это как-то было не ахти. Хотя, с другой стороны, а пьянка аспирантов — это тоже разве такая уж необходимость?

Однако… если совсем все отбросить, то что тогда за жизнь остается? Только кушать листики салата, делать пробежки и лечить пациентов? Ну так взвоешь от тоски, какой бы правильной эта жизнь ни была. Да и не такая уж правильная это жизнь, ведь мы, люди, в первую очередь животные социальные! Мы загибаемся, когда не в стае.

Тем временем мы наконец выбрались из Москвы, миновали МКАД и ушли на Рублево-Успенское шоссе — в сторону Жуковки.

Проехав по хорошей дороге, притормозили у шлагбаума и, дождавшись, пока он поднимется, свернули в сторону поселка. Он представлял собой не аутентичную деревню, а хорошее такое место, где дорогие коттеджи соседствовали с домами чуть попроще, но все равно видно было, что здесь обитают богатые люди, которые работают в банковско-финансовой сфере, номенклатурные работники и тому подобная публика.

Подъехав к довольно невзрачным по сравнению с соседними двумя домищами воротам, Борька нажал на пульт, и створки автоматически раскрылись.

Мы въехали в святая святых.

Внутри дома первое, что сразу бросилось в глаза — подчеркнутая утонченность. Правда, с каким-то еле уловимым налетом мещанской аляповатости, что ли. Вроде стандартный набор для жилища такого вот уровня: просторный холл, залитый светом десятка люстр и светильников, мраморная лестница. Но что-то царапало несоответствием. Потом я понял: к примеру, мало того что на диванах лежали покрывала, так они к тому же были меховые. Я потом подошел поближе, посмотрел — точно, мех норки. Лепнина, правда, выполнена довольно качественно, а в резных антикварных сервантах работы явно европейских мастеров девятнадцатого века блестела костяным фарфором старинная посуда. Во всяком случае, мейссеновский «Лебединый» сервиз я узнал сразу.

Мы вошли в следующий, тоже не менее просторный холл, где уже собрались гости, и Борька Терновский представил меня принимающей стороне, предварительно поручкавшись с хозяином и трехкратно расцеловавшись с дородной дамочкой умышленно томного вида а-ля Вера Холодная, явно хозяйкой.

— Анатоль, позволь представить тебе своего аспиранта. Это Сергей. Подающий надежды молодой ученый.

— А с каких это пор ты своих аспирантов начал на журфиксы водить? — язвительно хохотнул Анатолий, высокий, очень подтянутый мужчина с холеной бородкой в стиле Дзержинского и в столь дорогих очках, что на одну только оправу можно было покрыть бюджет Морков за второе полугодие этого года.

— Ты не дослушал, Анатолий, — с мягкой укоризной пожурил его Борька, — это Сергей Николаевич Епиходов. Мой аспирант.

— Ничего себе, — уже более заинтересованно взглянул на меня хозяин, но руки все же не подал. — Интересные экземпляры ты находишь, Борис. И как тебе все это удается?

— Потому что талант надо иметь, — хохотнул Борька, нисколечко не смутившись. Очевидно, он чувствовал себя здесь словно рыба в воде и вполне вписывался в общую обстановку.

Маруся тем временем закончила щебетать с хозяйкой и представила ей меня:

— Это Сережа. Он тоже Епиходов, кстати. Полный тезка моего отца. И его ученик, — отрекомендовала она. — А это Антонина Юрьевна, хозяйка этой усадьбы и муза нашего вечера.

— Ах, Мари, скажешь тоже, муза… — Мне была подана пышная ладонь, над которой я символически обозначил поцелуй в воздухе, вызвав вполне благосклонный кивок.

Антонина Юрьевна, в отличие от своего супруга, была дамой сильно в телесах и в возрасте. Многочисленные подтяжки нисколько этого не скрывали. А явно свеженькая блефаропластика придавала ее лицу крайне изумленный вид. Создавалось такое впечатление, что Антонина Юрьевна очень всему удивляется.

— Мари, только не говори мне, что вы родственники! — всплеснула она обильно унизанными перстнями руками и потрясенно похлопала наращенными ресницами.

— Все может быть, — уклончиво ответила Маруська и лукаво подмигнула мне.

Меня при этом ни о чем не спрашивали.

Когда с приветствиями хозяевам было покончено, Маруська вцепилась в меня и потащила дальше, поминутно знакомя со всеми присутствующими и тихонечко, на ушко, давая всем характеристики. Борьку она благополучно бросила, но он, ничуть не смутившись, сцепился с каким-то боевым дедком, и они принялись азартно переругиваться. Их окружило еще несколько человек, и такой там поднялся гвалт, что я аж забеспокоился:

— Они не подерутся?

— Кто? Борька? — усмехнулась Маруся. — С Генрихом Францевичем? Да никогда. Они просто любят про политику поговорить. Но слушать это очень скучно.

— Мне кажется, тут все скучно, — заметил я отстраненно.

— Не будь занудой, Сережа, — попеняла мне Маруська. — Тебе просто хозяева не понравились. Ну, они специфические люди. К их манере общения надо привыкнуть. Но зато они всегда здесь собирают приличное общество, где порой полезно повращаться.

— И давно ты такой светской леди стала? — усмехнулся я.

— Не очень, — призналась Маруся.

— Тебя Борька втянул? — ревниво спросил я.

Это общество было мне незнакомо. Хотя в прошлой жизни доводилось вращаться в абсолютно разных кругах, этих людей я не знал. Может, где-то пересекались, но мне не запомнилось.

— А вот и нет, — покачала головой Маруся, — наоборот, это я его втянула.

— А ты-то как сюда попала? — удивился я. — Вроде такая домашняя девочка.

Вопрос повис в воздухе.

Маруся вздохнула и пространно ответила:

— Если б ты знал, через какие круги ада за последние два года я прошла со своим первым мужем… Поневоле пришлось попасть в такие круги.

Она замолчала, явно не желая продолжать тему, неприятную для себя. А я еще раз внутренне выругался — сколько же всего я еще не знал о своей дочери, занимаясь личной жизнью с Ириной и своими делами. Упустил детей. Сашка вон разводится, Маруся тоже темнит. Что-то явно страшное произошло у нее. И мне обязательно нужно будет все выяснить. Конечно же, не сейчас. Я очень опасался нарушить то хрупкое взаимопонимание, что у нас возникло.

— А кто такие эти хозяева? — тихо спросил я, чтобы отвлечь ее от тяжелых дум.

— Антонина Юрьевна — дочь бывшего министра торговли СССР, а ее дедушка был замминистра путей сообщения СССР, — шепотом пояснила Маруся. — А вот ее муж — он из деревни, но об этом вообще нельзя говорить. Он учился в торговом институте и женился на ней.

— Так он ее моложе? — догадался я.

— Да, лет на десять или даже больше, — кивнула Маруся и подмигнула: — Зато работает сейчас замминистра Минпромторга.

— О как, — пробормотал я, а Маруся тем временем потащила меня дальше.

У огромного резного буфета играла на арфе полная женщина в черном бархатном платье. Рядом с ней на козетке сидела сухонькая дама примерно лет семидесяти на вид. На ее плечи была накинута прекрасная шаль из тончайшего ирландского кружева. У Беллы была похожая, и я знал, сколько такая стоит. Полмиллиона минимум. И это если без громкого имени на бирке.

— Знакомьтесь, Любовь Ельматовна, это Сергей Епиходов, аспирант Терновского и мой друг, — представила нас Маруся. — Сережа — хороший врач, так что имейте в виду.

Мы перекинулись с Любовью Ельматовной парой вежливых фраз, она даже скупо мне улыбнулась, и мы раскланялись.

Маруська потащила меня дальше.

— Ты ей понравился, это хорошо, — одобрительно усмехнулась дочь.

— Понравился и понравился, — равнодушно буркнул я.

— Да ты что! — охнула Маруська, а потом спохватилась. — Ой, я же забыла тебе сказать, что Любовь Ельматовна работает в ВАКе. Так что твой кандидатский диплом во многом зависит и от нее.

Я оглянулся и уже совсем другими глазами посмотрел на старушку.

Она сидела и в упор смотрела на меня. Наши взгляды встретились, и она торопливо отвела взгляд, сделав вид, что всецело увлечена арфой.

Дальнейшая наша прогулка выглядела примерно так: Маруська подводила меня к кому-то из гостей, представляла, мы о чем-то вежливо переговаривались, затем отходили, и она шепотом объясняла, кто это.

Чета Назаровых — Людмила Чеславна и Виктор Федорович — отнеслись к моему появлению сдержанно. Насколько я понял, он был академиком, только в какой отрасли наук, Маруся не уточнила. А вот про жену его, Людмилу Чеславну, рассказывала долго. Та ранее была акробаткой в цирке, но неудачно упала во время репетиции и повредила тазобедренный сустав. Больше выступать не смогла и ушла преподавать в институт культуры. И даже защитила сначала кандидатскую, затем докторскую.

Иван Лукич служил в каком-то ведомстве, Маруся сама затруднялась сказать. Он был на вид невзрачный и незапоминающийся, и я примерно понял, где он работает.

Следующий гость, Дмитрий Андрианович, шатен среднего роста и возраста, работал режиссером. Снимал документальное кино. Я решил, что вот с ним было бы полезно познакомиться поближе.

Кондрат Зигмундович был нашим коллегой и возглавлял психбольницу.

Тереза Васильевна, невысокая дама лет около шестидесяти, работала в регистратуре. Вот только в какой именно Маруся не сказала, быстро перевела разговор на другую кандидатуру и утащила меня дальше.

Остальные гости оказались примерно такие же, как и предыдущие: Андрей Андреевич был чиновником из Минприроды, занимался заповедниками и лимитами на охоту. Марианна Эльдаровна, томная брюнетка лет сорока, как говорится, мечта поэта, владела небольшой сетью салонов красоты. Вроде ничего такого, но зато ее сожитель входил в совет директоров «Норникеля» — очевидно, поэтому ее сюда так усиленно и приглашали.

Леонид Ксенофонтович, тучный мужчина средних лет с огромной лысиной и глазами навыкате, был профессором психологии. Венедикт Тамерланович заведовал кафедрой геокриологии в одном из столичных вузов, но, как я понял, больше был теоретиком. Яраги Ярагиевич, жгучий брюнет с внушительным орлиным носом, возглавлял научно-исследовательский институт социологических исследований.

— Ой, а это легендарные Василий Владимирович и Заза Николаевна, — хихикнула Маруська, кивнув на высокого, нескладного, похожего на кузнечика пожилого мужчину и чуть сутулую рыжеватую женщину с серьезными серыми глазами, нашу ровесницу.

Они стояли в дальнем углу и едко переругивались.

— И что же в них эдакого? — буркнул я.

Честно говоря, у меня уже в глазах рябило от бесконечных имен и необходимости улыбаться, и я мечтал, когда все это поскорее закончится.

— Ой, ты не представляешь, они известные путешественники и исследователи. Васька — зоолог, а Заза — эколог.

— Ну, круто, наверное, — сдерживая зевок, сказал я.

— Ты не понимаешь! — Глаза Маруськи блеснули. — Они же заклятые враги. Всю жизнь воюют. Лет двадцать. Или даже больше.

— О как, — вежливо прокомментировал я и этим только раззадорил дочь.

— Вот послушай! Ты только послушай! — прошипела она, увлекая меня в дальний угол, где нас никто не мог услышать. — Они так интересно воюют. В общем, все началось, когда Васька съездил в составе той легендарной экспедиции в пустыню Гоби изучать лошадь Пржевальского и насобирал там куски рубинов. Рубины, как потом хвастливо утверждал Васька, по всей Монголии большими кучами прямо на земле валяются, словно простые булыжники. Половину из них он пропил, а из остальных заказал инкрустировать шкатулку и очень потом этой шкатулкой хвастался. Васькины рубины на магазинные походили отдаленно: сероватые, мутные, с бледно-розовыми вкраплениями, — но тем не менее это были рубины. Впервые они с Зазой встретились в одной полупустыне, примерно в начале двухтысячных, в каком-то злачном месте. Увидев Зазу, Васька нагло заявил, что он — глыбище от науки, а вот удел таких, как она, — цацки пецкать! И все. Ненависть пересилила инстинкт самосохранения и здравый смысл, и Заза решила, что она найдет и привезет камень, на фоне которого Васькины рубины будут щебнем. Таков был ее ответ. Причем это тогда слышали все. А Васька только поржал.

Маруся выдохнула и продолжила горячо шептать дальше:

— Пришлось Зазе потом лазить по горам, камни искать. Даже, говорят, на Эверест пыталась взобраться. Тем более все знали, что Василий высоты боится и добровольно туда не полезет. Увы, Васька ее гималайский топаз не оценил — как раз в то время он вернулся из Мадагаскара, где сфотографировал двенадцатисантиметрового паука и гигантского палочника из семейства привиденьевых, и вовсю бахвалился и раздавал интервью. А потом написал книгу об этой экспедиции.

Маруся хихикнула:

— Дальше и у нее, и у него было много всяких приключений: горы, пустыни, реки и разная хрень, — чем они троллили друг друга до посинения. Зато потом Зазе удалось запатентовать одну идейку, связанную с древними святилищами. Говорят, когда Васька узнал — бухал неделю. А еще писал ей длинные матерные письма. В последний раз они встретились в Арктике, летом. Началось все с того, что один из вездеходов, на котором Заза ехала в экспедицию, с огромной высоты рухнул в горную реку. Ей и водителю выплыть как-то удалось, а вот ноутбук и все оборудование утонуло. И все ее вещи.

— И что Заза? — спросил я.

— В воздухе было плюс шесть, дул пронизывающий ветер с Ледовитого океана, а на Зазе — только мокрые штаны, рваная майка и один ботинок, — продолжила Маруся. — Народ, конечно, чем-то ей скинулся, что-то удалось выловить, например, спальник и потом даже палатку. На два месяца ее приютили археологи в своем лагере. Это она мне сама рассказывала. А вот потом они вдвоем с одним волонтером, который оказался каскадером из Мосфильма, пешком ушли через все гигантское болото искать стойбище шамана, прихватив только нож, топор, спальник, немного сухарей и пластиковую бутылку для воды. Побродив несколько суток по дикой тундре, они вдруг встретили Ваську с проводником из местных оленеводов. Тот поржал, поделился тушенкой и спиртом и заявил, что собирается на Огненную Землю. Говорил, что только там, на краю планеты, водится легендарный грызун туко-туко, описанный самим Дарвином. И мечтал, что получится сфотографировать. А вот удел таких, как Заза, — цацки пецкать!

Я улыбнулся, второй раз за вечер услышав это странное выражение, которое сейчас не каждый и поймет. Вспомнился замечательный фильм «Республика ШКИД»: «По-немецки — цацки-пецки, а по-русски — бутерброд».

— И что, съездил? — сдержал зевок я. — Так это они из-за грызуна туко-туко так ругаются?

— Нет! Все гораздо смешнее, — улыбнулась Маруся. — Заза узнала, что Васька, чтобы ей жизнь малиной не казалась, назвал ее именем какой-то новый подвид дафний из надотряда ветвистоусых. Мотивировал тем, что они внешне похожи, особенно хвостовой иглой. И вот потому они весь день ругаются…

— А это кто? — перевел я разговор с чужих войн на более приземленные вещи и кивнул на вошедшего.

Это был наш с Марусей ровесник, лет тридцати шести — сорока, высокий, холеный парень в очень дорогом костюме и с длинными блондинистыми волосами.

— А это Валера, — скривилась Маруся.

Валера прошел мимо нас, даже не кивнув. Маруся тоже торопливо отвернулась и не представила нас друг другу. В воздухе, казалось, затрещали электрические разряды и запахло серой.

«О как», — подумал я, зная, какая Маруся у меня воспитанная и что она вряд ли бы столь вопиюще нарушила этикет без особых на то причин, но делать выводы без исходных данных не стал.

Тем временем к нам подошла хозяйка, Антонина Юрьевна.

— Извините, молодые люди, — сказала она, не глядя на меня. — Мари, можно тебя на минутку, милочка? Хотела с тобой обсудить один момент…

Маруся, извинившись, отошла к ней, и они быстрым шагом покинули холл.

Оставшись наедине с собой, я совершенно не представлял, чем здесь можно заниматься. Все гости были увлечены своими делами, разбились на группки по интересам и общались исключительно между собой. Конечно, я мог бы спокойно вклиниться в любую компанию и поддержать разговор… но не хотелось. По крайней мере пока, потому что как только я представлюсь, посыплются вопросы, кто я и откуда, а когда отвечу, предубеждение этих людей превратит меня в выскочку или невидимку. Оба варианта так себе.

Так что от нечего делать я прошелся еще раз через холл, рассматривая убранство, гравюры и картины на стенах, и как-то незаметно для самого себя добрался до коридора. Там на стенах висели довольно неплохие эстампы, причем гораздо лучшего качества, чем те, что были в холле. Я заинтересовался несколькими миниатюрами, сделал пару шагов вперед и вдруг обнаружил открытую дверь в библиотеку. Свет там был включен, двери распахнуты, поэтому я не посчитал чем-то неприличным зайти и посмотреть книги.

Решил, что коль уж так получилось и это общество явно на своей волне, а до гостя-новичка никому нет дела, побуду необходимый в рамках приличия минимум времени в библиотеке, немного почитаю, а потом под первым попавшимся предлогом свалю домой к Алене Петровне.

Библиотека была шикарна. Я всегда восхищался настолько продуманными собраниями книг, а здесь преимущественно были прямо раритеты. Еле сдерживая восторженный вздох, я остановился перед стеллажом, где стояли тома поэзии Гейне и Гете на немецком языке, трясущимися от предвкушения руками достал томик Гейне и раскрыл его, вчитываясь в знакомые строки про медвежатника Атту Тролля. Как же музыкально он писал! И все-таки, сколько его ни переводили на русский язык, а передать вот эту специфическую поэзию его строк, этот неуловимый вайб, так и не смогли. Улыбаясь, я так зачитался, что не услышал за спиной шаги.

— Кхе-кхе… Молодой человек!

От неожиданности раритетный томик чуть не выпал у меня из рук, но в последний момент я его удержал. Развернувшись, я с изумлением обнаружил хозяина, Анатолия, который неодобрительно смотрел на меня.

— Извините, здесь было открыто, и я подумал, что сюда можно заходить, — торопливо извинился я. — Если нельзя, я сейчас уйду.

— Да нет, здесь везде можно ходить, — сказал Анатолий, жеманно поджав губы в неприятную куриную жопку. — Я не думаю, что Борис привез бы какого-нибудь мелкого уголовника, который бы воровал раритетные экземпляры книг. Кроме того, здесь везде камеры. И это… молодой человек… как вас там…

— Сергей Епиходов, — повторил я.

— Ах да, книгу только переверните, Сергей Епиходов, а то вы вверх ногами смотрите.

Машинально я зыркнул на книжку, которую держал правильно. По кривой улыбке я понял, что Анатолий надо мной просто насмехается и получает от своей пассивной агрессии колоссальное удовольствие.

Прищурившись, я посмотрел на него и сказал:

— Спасибо, но я читаю и так, и так. Мне без разницы.

— Вы знаете, молодой человек, то, что вы эксплуатируете схожесть вашего имени с именем многоуважаемого академика Епиходова, еще не делает вас весомым в глазах общества, — заявил он мне, с наслаждением, внимательно наблюдая за реакцией.

Он явно издевался и нарочно смущал, провоцируя и отслеживая, как же я буду выходить из столь щекотливой ситуации.

А я не стал выкручиваться и искать вежливый выход. Поставив томик на место, аккуратно поправил корешок, выровняв с остальными, затем развернулся к хозяину и сказал:

— Понимаете, Анатолий… каждый эксплуатирует, что может: кто-то — схожее имя, а кто-то выгодный брак с пожилой дочерью влиятельных людей ради карьеры. Кто на что горазд, как говорится…

И, оставив за спиной багрового Анатолия с перекошенным лицом, я вышел из библиотеки.

Так, кажется, вечер перестает быть томным.