Глава 14

Первым запальчиво заговорил Яраги Ярагиевич:

— Понимаете, коллега…

Я мысленно отметил, что он уже не отводит глаза. И «коллега» — без оговорок. Лед тронулся. Посмотрим, что будет дальше.

— … для того чтобы делать какие-то внятные выводы, статистическая выборка слишком маленькая. Два случая — это недостоверные данные. Чтобы что-то сказать наверняка, нужно как минимум пятьсот наблюдений с контрольной группой, а лучше тысяча, и желательно лонгитюдно, лет на десять. Иначе мы с вами здесь обсуждаем не закономерность, а бытовуху. У меня в институте, между прочим, недавно прогоняли исследование по сельским женщинам Поволжья, выборка три с половиной тысячи, индекс субъективного благополучия в зависимости от плотности родственных связей. Там, кстати, тоже любопытная корреляция вышла с употреблением алкоголя. А по двум случаям, простите, я даже доверительного интервала вам не построю.

— Нет-нет-нет! — возмущенно замотал головой Леонид Ксенофонтович. — Нельзя опираться только на одну сухую статистику. Цифрами вы человеческую судьбу не вскроете, коллега. Вспомните фундаментальные работы Зигмунда Фрейда. Его знаменитая работа «Анализ фобии пятилетнего мальчика» — там вообще все выводы строятся вокруг единичного случая. И ничего, до сих пор цитируется в учебниках. Нельзя всех грести под одну гребенку, у каждой судьбы свой ландшафт бессознательного. Здесь прежде всего следует посмотреть, какая атмосфера царила в той и в другой семье. Каковы были фигуры матери и отца, как складывался ранний объектный опыт, на что были направлены защитные механизмы. У одной мы видим переход от длительной фрустрации к саморазрушительному отыгрыванию, у другой — компенсаторное вытеснение и сублимация в социально приемлемые формы. Это, коллега, два разных типа защитной организации, и из них вытекает разный прогноз.

— Но коллега! Позвольте, ведь в данном случае налицо патологическая созависимость, — возмутился Кондрат Зигмундович. — Обе женщины росли в среде, где их собственное «я» было встроено в обслуживание чужой беспомощности. И получается, что этих женщин все время подавляли больные родственники и частично спекулировали своим состоянием.

Он посмотрел на всех нас триумфальным взглядом и, видя, что все слушают, горячо продолжил:

— И эти женщины…

— Господа, позвольте вмешаться, — степенно произнес Виктор Федорович, подходя к нашей группе. Людмила Чеславна вступила в круг следом за мужем и встала рядом, мягко опираясь на свою трость. — Вы все про душу да про статистику, а ведь у нас тут вполне измеримая физиология. Многолетний уход за лежачим — это длительная аллостатическая нагрузка, хронический гиперкортицизм, перестройка гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси. У одной женщины нервная система пятнадцать лет работала в режиме медленного выгорания, и когда стрессор внезапно исчез, мозгу понадобилась анестезия. Алкоголь — самый дешевый и доступный анестетик из всех известных биохимии. У второй, по-видимому, иной аллельный профиль ферментов и рецепторов. Я бы посмотрел полиморфизмы по серотонину и дофамину, а по альдегиддегидрогеназе тем более — у некоторых популяций именно она и спасает от алкоголизма, чистая биохимическая защита.

— Виктор, ты опять все сводишь к рецепторам, — мягко сказала Людмила Чеславна. — А я вам скажу другое, господа. У женщины, которая ухаживала за родственниками, была очевидная цель: накормить и удержать на этом свете тех, кому без нее не выжить. Когда цель умирает вместе с теми, для кого он жил, у личности образуется пустота, и эта пустота требует немедленного наполнения. Райка заполнила ее водкой. У Венеры пустота тоже была, но у нее уже выстраивался свой собственный смысл существования впереди — замужество и дети, нормальная семейная жизнь, и она перешагнула через провал по этому мостику. Или же она, может, влюбилась. Это, если хотите, не статистика и не созависимость, а ценностно-смысловой ландшафт личности. Виктор Франкл, между прочим, об этом и писал — и не в лаборатории, а в Освенциме. У кого была цель — выживал, у кого не было — ломался.

— Людочка, — снисходительно поморщился Виктор Федорович, — Франкл — это лирика. У него нет ни одной измеримой переменной.

— А у тебя за рецепторами не видно человека, — спокойно ответила Людмила Чеславна.

И тут все пятеро как сцепились между собой. Прямо настолько сильно, что моего участия уже и не требовалось. Я лишь изредка поддакивал и в какие-то особо острые моменты подкидывал в спор по щепке — то возраст Венеры уточню, то упомяну Борьку, сына Райки, — и каждое такое уточнение разжигало новый круг.

Яраги Ярагиевич размахивал в воздухе указательным пальцем и упрямо возвращал всех к репрезентативности и доверительным интервалам. Леонид Ксенофонтович пафосно цитировал то Фрейда, то Юнга и каждый раз требовал восстановить картину семейной констелляции. Кондрат Зигмундович сыпал кодами Международной классификации болезней и грозился, что обеим женщинам показано клиническое наблюдение, хотя одна, по его мнению, уже была упущена. Виктор Федорович все рвался отправить обеих на полный геномный анализ, а Людмила Чеславна с легкой улыбкой возвращала разговор к культурному пласту.

Короче говоря, я подкинул интересную задачу — и они прямо сцепились, как боевые коты в марте.

Остальные гости, услышав, что тут явно что-то происходит, начали заинтересованно подтягиваться, и уже буквально минут через десять все сгрудились вокруг нас и с интересом обсуждали этот вопрос. И я, как и планировал, сразу же оказался в центре внимания.

— А какие у них проблемы функционального характера, коллега? — прищурился Кондрат Зигмундович и требовательно посмотрел на меня.

— Понимаете, коллега… — в тон ему ответил я и даже сделал театральную паузу, подогревая интерес. — Я проводил диагностику обеим женщинам. Получалось, что в принципе все показатели у них более-менее идентичны. Единственное: так как Райка ведет беспорядочный образ жизни, конечно, у нее показатели несколько снижены, но в остальном они компенсируются за счет достаточно молодого возраста и положительной экологической обстановки в деревне.

Кондрат Зигмундович задумался:

— А скажите, коллега, как вы им диагнозы ставили? Может, там есть еще какие-то пограничные расстройства личности? Здесь же нужно подключать психиатров, понимаете?

Бинго!

Вот он, момент, ради которого я весь этот спектакль и затевал.

— Понимаете, Кондрат Зигмундович, дело в том, что я диагнозы ставлю очень быстро, но не буду вдаваться в нюансы. Скажу лишь по большому секрету, что я использую одну из наработок покойного академика Епиходова. Он считал, что хороший доктор должен ставить диагноз на лету — по четко определенным параметрам. Так называемый экспресс-анализ. Я использую это и еще кое-что… и у меня хорошо получается.

— Не может этого быть! — вскричал темпераментный Яраги Ярагиевич.

— Насколько точно? — заинтересовался более деликатный Леонид Ксенофонтович.

— Ну, примерно восемьдесят пять процентов точности, — ответил я. — Иногда и до ста процентов доходит. Я сверял потом с анализами из больницы.

— Да не может этого быть! — снова возмутился Яраги Ярагиевич. — Это же какая-то профанация! Нет, нет, нет, я не могу этому поверить!

— Я тоже сомневаюсь, — более сдержанно сказал Кондрат Зигмундович. — Вы мне симпатичны, Сергей, но кажется, здесь вы слегка… хм… как бы это сказать… прихвастнули. Позвольте, но я тоже не могу поверить. Это абсолютно исключено.

— Не можете? — усмехнулся я, радуясь, что рыбка попалась на крючок. — А давайте проверим. Прямо сейчас. Предложите любого добровольца из собравшихся. Я все равно, кроме Марии Сергеевны и Бориса Альбертовича, больше никого здесь не знаю. И вижу всех впервые. Как и вы все меня. Но только сами выберите, чтобы не получилось, что я вмешался в чью-то личную жизнь.

— Выберем… и? — поднял бровь Леонид Ксенофонтович.

— И я, просто глядя на человека, сразу дам полный анализ и диагностику здоровья.

— Да нет, этого не может быть! — все не мог успокоиться Яраги Ярагиевич. — Как сказал бы Станиславский, не верю!

— Да никто не верит, Яраги… — издал смешок Леонид Ксенофонтович. — Молодой человек немного… зарвался. Или заврался? Хе-хе…

После этих слов все на мгновение притихли. Коллеги недоверчиво покачивали головами, мужчины как-то не повелись, а женщины, как обычно, опасались. Возникла нехорошая пауза, и я уж решил, что добровольцев не будет, крючок провалился, и сейчас вместо триумфа я получу насмешливую жалость.

Пауза тянулась, я перебирал варианты — как выкрутиться. Но тут из группы гостей выступила Любовь Ельматовна, сухонькая старушка, которая работала в ВАКе. Она величественным движением поправила ту самую, за полмиллиона, кружевную, ирландского кружева, шаль на плечах и сказала, глядя на меня в упор блеклыми старушечьими глазами:

— А давайте! Продиагностируйте меня, молодой человек.

И улыбнулась сухими, морщинистыми губами.

— Пожалуйста, дайте мне свою руку, — предложил я.

Старушка сунула мне свою ладонь, больше похожую на куриную лапку. Я осторожно взял ее хрупкую, обтянутую пергаментной кожей кисть. Этого не требовалось, но ставить диагнозы на расстоянии стало бы совсем уж чудом. А так — хотя бы за руку подержал.

Сначала я изучил ее профиль:

Королькова Любовь Ельматовна, 79 лет.

Прозвище: Амплитуда.

18-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Любопытство.

«Ничего себе, — мысленно присвистнул я. — Почти академик. Сухонькая старушка из ВАКа — а калибр выше Терновского».

Следом запустил когнитивно-эмпатический модуль:

Сканирование завершено.

Объект: Королькова Любовь Ельматовна, 72 года.

Доминирующие состояния:

— Интерес скучающий (60%).

— Отстраненность аналитическая (25%).

— Скрываемая насмешка (15%).

Дополнительные маркеры:

— Миокимия века.

— Учащенное поверхностное дыхание.

— Микротремор пальцев правой руки.

Отметил, что она волнуется куда сильнее, чем показывает, прежде чем вытащить самое важное:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 37,1 °C, ЧСС 98, ритм нерегулярный, АД 145/92, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— артериальная гипертензия;

— остеоартрит;

— остеопороз;

— возрастной гипотиреоз;

— хроническая ишемия головного мозга.

— Ого, — сказал я. — Извините, Любовь Ельматовна, а вы действительно хотите, чтобы я сейчас вслух перечислил ваши болезни? У вас же целый букет.

— Почему бы и нет? Мне нечего скрывать… — насмешливо хмыкнула Любовь Ельматовна.

«Если вы угадаете хотя бы одну треть, я вас буду безмерно уважать, а если нет — буду презирать», — мысленно закончил я фразу за нее, но вслух сказал совершенно другое:

— Да, пожалуйста, — сказал я и аккуратно повернул ее кисть ладонью кверху. — Тогда давайте по порядку. Артериальная гипертензия. Давление сейчас, на глаз, в районе ста сорока на девяносто, может, чуть выше. На крыльях носа просвечивает капиллярная сеточка, нижние веки слегка отечные. И в склерах видна инъекция сосудов. Пульс под пальцем твердый, напряженный — такая гипертония развивается годами. Кстати, пульс девяносто восемь, и в нем проскакивает сбой: каждые двенадцать–пятнадцать ударов один выпадает. Возможна экстрасистолия, не исключаю и пароксизмальную форму мерцательной аритмии. ЭКГ в ближайшие дни крайне желательно пройти.

Любовь Ельматовна молчала, не сводя с меня блеклых глаз.

— Дальше остеоартрит, — продолжил я и мягко повернул ее кисть. — Видите вот эти небольшие плотные узелки на дистальных межфаланговых суставах? Это узлы Гебердена. На проксимальных проступают узлы Бушара — вот один и вот еще. Мелкая работа уже неудобна, особенно по утрам и на холоде. Минут двадцать–тридцать после пробуждения пальцы тугие, и вы их разминаете под горячей водой.

— Разминаю, — тихо подтвердила старушка.

— Остеопороз идет следом. Кисть легкая, кожа тонкая, пергаментная. Кифоз верхнегрудного отдела заметен по посадке плеч, и роста вы уже потеряли сантиметра три–четыре. Сделайте денситометрию и обязательно подберите препараты кальция с витамином D — но не наугад из аптеки, а после консультации с эндокринологом.

Кто-то у меня за спиной негромко охнул. Леонид Ксенофонтович беззвучно переспросил соседа что-то про узлы Гебердена.

— Возрастной гипотиреоз, — продолжил я. — Кожа сухая и прохладная на ощупь даже здесь, в теплом помещении. Наружные трети бровей поредели — это так называемый симптом Хертога, классика эндокринной картины. Миокимия нижнего века — вот, прямо сейчас легкая дрожь по нему пробегает — на этом же фоне. Сдайте ТТГ и свободный Т4. Если уйдут за норму — маленькая доза тироксина ситуацию выровняет, ничего страшного.

Стало совсем тихо, даже слышно, как в соседнем зале арфистка перебирает струны. По мере моего перечисления глаза старушки расширялись и расширялись.

— И последнее. Хроническая ишемия головного мозга. Легкая, компенсированная, но она есть. Микротремор пальцев и едва заметное замедление ассоциативных реакций. Дыхание неровное и поверхностное. Это, Любовь Ельматовна, не приговор — с этим живут и работают долго. Но толкового невролога стоит подобрать заранее, если еще нет.

Я аккуратно опустил ее кисть.

В комнате вдруг наступила звенящая тишина.

Любовь Ельматовна всплеснула руками и охнула:

— Ничего себе диагностика! — воскликнула она, глядя на меня расширенными от изумления глазами. — Все точно. Такое впечатление, что вы прочитали мою медицинскую карточку.

— Не думаю, что в вашей медицинской карточке есть информация по хронической ишемии головного мозга, — сказал я. — Мне кажется, такой диагноз вы скрываете, иначе к работе не допустят.

— Есть такое, — кивнула она. — Кстати, я даже не думала, что у меня остеопороз тоже. Обалдеть…

Покачав головой, абсолютно растерянная и деморализованная Любовь Ельматовна медленно отошла в сторонку в глубокой задумчивости.

— Послушайте, Любовь Ельматовна, — крикнул я ей вдогонку, — вы не переживайте! Я вижу, что вы ведете правильный образ жизни и максимально отодвигаете от себя все негативные результаты. И так думаю, если вы продолжите заботиться о здоровье в том же ключе и заниматься собой, то еще лет пятнадцать–двадцать у вас точно есть.

— И на том спасибо, — усмехнулась она неверяще, но посмотрела на меня уже более благосклонно.

После этого на меня посыпались предложения дать диагностику. Свои диагнозы возжелали узнать все. Причем срочно!

Сначала я мягко перечислил очевидное: застарелую язву желудка в стадии рубцовой ремиссии, с деформацией выходного отдела. Обычная история академика-полуночника, гастроскопия раз в год и спокойная диета.

Потом, понизив голос, добавил:

— Виктор Федорович, у вас есть две вещи похуже язвы. Первое — очень похоже на ишемическую болезнь сердца, стенокардию напряжения, по моим прикидкам — второй функциональный класс: загрудинная тяжесть при подъеме по лестнице, особенно после плотного ужина, одышка к вечеру. Нужны ЭКГ, эхокардиография, липидный профиль и нормальный кардиолог. Дальше он решит: нагрузочная проба, КТ-коронарография или уже инвазивная коронарография. И не когда-нибудь, а в ближайшие недели.

— Понял. А что за вторая вещь?

— Второе… Я бы не исключал атеросклероз внечерепных артерий, прежде всего сонных. Сделайте дуплекс брахиоцефальных артерий в ближайшее время. Паниковать не надо, но и тянуть глупо. Иначе рискуете превратиться в собственного пациента с постинсультной неврологией.

Виктор Федорович крякнул, посмотрел на меня уже без насмешки.

Побледневшая Людмила Чеславна стояла рядом и кивала каждому моему слову. Видно было, что и не раз, и не два пыталась загнать мужа к кардиологу, а тот отмахивался. Она посмотрела на меня восторженными глазами и беззвучно, одними губами, выговорила: «Спасибо, Сережа».

В общем, остаток вечера все меня дергали и спрашивали совета по той или иной болезни. Посыпались приглашения в гости, чтобы я обязательно посмотрел их родственников.

Соглашаясь, я говорил, что вот когда в следующий раз приеду из Морков, то обязательно. И да, конечно, все требовали мой номер телефона.

Я уже и сам был не рад, что это все затеял, но основная «рыбка», ради которой я забросил эту приманку, пока еще не клюнула.

Наконец, как всегда, сработал эффект толпы и стадный инстинкт, и Тереза Васильевна тоже подошла и несмело спросила, то краснея, то бледнея:

— Извините, Сергей Николаевич…

Ну надо же, она меня уже по имени-отчеству называет. А ведь до этого фыркала в лицо. Ну что ж, лиха беда начало.

Тем временем Тереза Васильевна продолжила:

— Вы знаете, у меня муж болен. Очень. Врачи ставят совершенно противоположные диагнозы, лечат, лечат и ничего определить не могут. Вы не могли бы его посмотреть?

— Мог бы, — сказал я степенно, стараясь не запрыгать на одной ножке от радости, что получилось.

— А как? Как чтобы вы нашли время? Вы понимаете, пока вы приедете из Морков — это, может быть, я не знаю, два месяца пройдет, или даже три, а он, может, и не доживет. Мы никак не можем определить, что у него такое.

— Вы знаете, Тереза Васильевна, раз такая серьезная ситуация, то хоть сейчас, — сказал я. — В принципе, что нас здесь держит?

— Ну, еще же будет ужин, — несмело сказала она и тяжко вздохнула.

Я посмотрел на нее, прищурившись, и сказал:

— Разве здоровье вашего мужа не важнее ужина? Придумайте какой-нибудь предлог, скажите хозяевам. Но самое главное, вам придется оправдать мой уход перед моим научным руководителем Борисом Альбертовичем. И тогда да, готов ехать. Но я без колес, мне придется вызвать нам такси.

— Я на машине, — отмахнулась Тереза Васильевна. — У меня свой водитель.

Ого… Женщина работает в регистратуре, и у нее водитель с машиной. Хотел бы я так работать. Хотя, может, это ее сынуля-нотариус мутит вот такие схемы, как с подменой академика на актера, и поэтому его мамашка может себе позволить полный пакет комфорта.

Тереза Васильевна пошла решать вопрос моего ухода и через пару минут вернулась.

— Все, — сказала и с облегчением улыбнулась. — Хозяев предупредила, вашему научному руководителю тоже сказала, что забираю вас. На этом все. Ни у кого к нам никаких претензий нет. Потом мой водитель отвезет вас домой. И еще, раз вы из-за меня не попали на ужин, обязуюсь накормить вас дома. Я хорошо готовлю.

— Вот и замечательно, — сказал я, обдумывая следующий шаг моего плана.

Пока мы одевались и шли к машине, я спросил:

— Скажите, пожалуйста, а у вас дети есть? Общие с мужем, я имею в виду.

— Есть, — посмотрела она на меня удивленным взглядом. — Анжеличка, дочка старшая, она живет в Калуге, и сын Витенька. Он здесь живет и работает…

— Меня не интересует, кем он работает, — прервал ее я, еле сдерживая радость (ведь мне категорически нельзя было показывать заинтересованность). — Слушайте, а вы можете вызвать его, чтобы он тоже заглянул к вам в гости?

— Зачем это? — испугалась она.

— Ну, понимаете, вы сказали, что диагноз врачи конкретно определить не могут. Я смотрю на вас: вы человек довольно опытный и, более чем уверен, собирали уже кучу консилиумов, врачей, обошли лучшие клиники. Правильно?

— Правильно, — кивнула она.

— И раз они все не могут определить, значит, дело действительно серьезное. И чтобы не ошибиться, мне нужен контрольный образец для сравнения. Я хочу посмотреть на вашего здорового сына и на больного отца, тогда, может быть, у меня получится поставить максимально точный диагноз. Заодно и его проверю, все-таки наследственность… Сейчас же не очень поздно, чтобы потревожить вашего сына?

— Нет, не поздно, — прихвастнула она. — Тем более такое дело. Я прямо сейчас позвоню Витеньке, и он приедет, раз вы считаете, что так надо.

— Вот и славно, — сказал я.

Мы уселись в машину, и я, еле сдерживая распирающую меня изнутри радость, поехал в гости к родителям Лещенко.

К тому самому нотариусу Лещенко, у которого я якобы подписал завещание, оставив детей без наследства. И травил анекдоты.

«Ну что ж, Витенька, — зло думал я. — Сейчас ты у меня попляшешь. Хочешь этого или нет, но ты мне расскажешь всю правду о том, как вы с Ириной и Михайленко провернули дело с завещанием».