Глава 20

Танюха элегантно протиснулась мимо Чингизовых ребят — все-таки работала моя схема, с прежними габаритами она бы такой маневр явно не провернула, — оглядела площадку, потом троих лежащих горе-захватчиков, нож под ботинком Гайнутдинова, мои руки и распоротый рукав, после чего, решительно уперев руки в боки, уставилась на меня.

— Серега, что за фигня? — рявкнула она, после чего переключилась на московскую гостью: — Алена Петровна, ну-ка пойдемте отсюда наверх, нечего вам тут стоять. У меня там борщ стынет.

И, бережно придерживая под локоть, повела Алену Петровну к лифту. Та, бросив на меня испуганный взгляд, безропотно пошла с Танюхой.

— Так, — неодобрительно сказал Гайнутдинов. — Остальным оставаться на местах!

Впрочем, Чингиз и его ребята всерьез к этому призыву не отнеслись и свалили на улицу, типа покурить.

Вскоре поднялся наряд, как участковый и обещал. В квартиру зашли двое молодых мужиков в форме с заметно недовольными лицами — ну и понятно почему: субботний вечер, а тут вызов.

— Проникновение, — начал лаконично перечислять Гайнутдинов. — Дверь вышиблена, вон косяк. Групповое. И вот это, — он показал глазами на пол, где под его ботинком лежал нож. — Это уже, ребята, не семейный скандал. Это статья. И не одна.

Один из лежащих, тот, что покрупнее, попробовал приподняться и заскулил:

— Да я вообще не при делах, начальник! Мимо проходил, меня позвали спросить…

Гайнутдинов ласково на него посмотрел и согласился:

— Мимо проходил, конечно. С ножом. А тут Епиходов под руку подвернулся. Позвал спросить. С кем не бывает… Угу.

Парализованная страхом перед неминуемой расплатой Валерия мялась у стены, потеряв дар речи, а я подумал, как хорошо, когда никто не визжит так, что закладывает уши.

Участковый ткнул пальцем в Мишаню:

— У этого телефон, он все записывал. Вещдок, так что изымаем.

Мишаня, похоже, растерялся, продолжая снимать все происходящее, пока один из мужиков в форме без церемоний не забрал у него аппарат, сунув его в пакет.

Вспомнилась народная мудрость про яму, которую не стоит рыть другому. Вот же как обернулось. Ведь они приехали снимать кино, в котором негодяй Епиходов вышвыривает беспомощную женщину-инвалида на лестницу. И вот это кино сработает в мою пользу: на записи прекрасно видно и выбитую ногой дверь, и нож, и троих здоровых мужиков, лезущих в квартиру. Да и угрозы все слышно.

Ну а дальше все пошло по протоколу. Объяснения, понятые, осмотр косяка, опять объяснения. Вечер на этом для меня и закончился.

Валерию выводили последней. Я включил эмпатический модуль, надеясь увидеть хоть какие-то угрызения совести. Щас.

Сканирование завершено.

Объект: Валерия, 42 года.

Доминирующие состояния:

— Страх ситуативный (78%).

— Утрата контроля (66%).

— Поиск опоры (51%).

Дополнительные маркеры:

— Тремор кистей, дыхание поверхностное.

— Поза закрытая, плечи подобраны.

— Рационализация: «меня заставили».

Вместо агрессивной хабалки теперь передо мной стояла просто битая жизнью испуганная женщина, до которой дошло, что за свои поступки придется отвечать по-настоящему.

— Я-то при чем, — забормотала она, зыркнув на меня исподлобья. — Это все он. Мишаня. Поедем, говорит, дожмем этого чмошника, он мягкий, он отдаст. Я ему говорила — не надо бить, а он своих привел, типа на всякий случай… Я не знала про нож, слышите? Не знала!

— Интересно, знала ли Наташа, что вы за человек? — задумчиво спросил я. — Что вы ее именем чужую квартиру пытались отжать.

— Наташа? — поднял бровь Гайнутдинов.

— Это ее сестра, моя погибшая невеста, — пояснил я.

Валерию передернуло, и она зло проговорила:

— Какая она мне сестра! Сводная. Мать моя, шлендра, с отцом ейным сошлась и фамилию мне и себе на егошнюю сменила. Я Наташку, тварь эту… — махнув рукой, она не стала договаривать.

Уже у лестницы, когда ее выводили, Валерия вдруг обернулась и прошипела:

— Я этого так не оставлю!

Ну вот и пообщались… с родственницей.

Я остался один, но ненадолго. Стоило захлопнуться двери за Гайнутдиновым, как ко мне поднялся Чингиз. Его ребята остались курить во дворе, а сам он заглянул на пару слов, но пообщаться нам не дала Танюха, которая в этот момент, не сумев до меня дозвониться, спустилась сама.

— Так! Серега! И ты, красавчик, давайте-ка живо оба за мной! Борщ стынет!

Чингиз хотел было огрызнуться, мол, не влезай, женщина, убьет, но при слове «борщ» сделал стойку, повел носом и спросил:

— На свинине?

— На баранине! — свирепо рыкнула Танюха, и сверкнула на меня глазами. — Вон, Серега научил! Так полезнее.

— На баранине? — одобрительно хмыкнул Чингиз и посмотрел на Танюху уже почти влюбленным взглядом.

— Действительно, давай поднимемся к Татьяне, — усмехнулся я. — Готовит она — пальчики оближешь.

И мы все дружно поднялись на седьмой.

— Руки мыть, — авторитарно велела Танюха.

Чина послушно пошел в сторону ванной, а потом сел за стол и лихо навернул тарелку борща. А потом и вторую.

Алену Петровну Танюха уже отвела в гостиную отдыхать — постелила ей на диване, а сама скрылась в ванной, объяснив, что надо там срочно что-то постирать. Степка в своей комнате то ли уроки учил, то ли уже засыпал, так что на кухне остались только мы с Чингизом.

— Я к тебе, вообще-то, по делу ехал, — вполголоса сказал он, сыто отдуваясь и отодвинув пустую тарелку. — А тут представление этой дуры малахольной.

— По телефону нельзя было? — спросил я.

— Можно, конечно, но о таком лучше лично. И чисто между нами, понял? Михалыч узнает — головы обоим оторвет.

Признаться, я напрягся, потому что слабо верилось в то, что Чингиз настолько ко мне проникся, что решил пойти против босса. Что-то было не то. Вряд ли разговор о БАДах и «Токкэби», значит, о санатории.

— Доли? — предположил я.

— Доли, — подтвердил Чингиз. — Конкретно, вопросы по твоей. Я тебе ничего не говорил, понял?

— Почему ты решил меня предупредить?

— Все просто, Серый, — ухмыльнулся он. — Секрета в том большого нет, завтра–послезавтра Михалыч приедет в санаторий вместе с Юмашевой Алисой и сам тебе предъявит. Мол, основные риски на нем, ему и перед ижевскими подставляться, и деньгами он больше всех вкладывается, да и дочку свою Евку он, считай, на это дело направил… Ну кто ты, Серый? Доктор. Хороший, не спорю, но и все. Докторишка. А Михалыч — фигура!

— Поэтому он будет мою долю урезать до… до скольки?

Чингиз пожал плечами и развел руками.

— Все, Серый, больше ничего не скажу. Просто предупредил, чтобы ты подготовился как-то, что ли. Если докажешь, что твой вклад выше, отстоишь долю побольше.

Я смотрел на остывающий борщ. Лечишь людей, спасаешь от смерти, вытаскиваешь из рук костлявой, а под конец все равно все упирается в бабло.

— Ладно, — сказал я. — Спасибо за предупреждение.

Хотя был уверен, что этот ход Михалыч сам и направил, чтобы через Чингиза пробить мои настроения и успокоить совесть.

— Да чего там, — отмахнулся Чингиз, поднялся, и кухня сразу стала меньше.

Когда он ушел, вернулась Танюха. Она поставила на плиту чайник и села напротив меня, выдерживая демонстративно-театральную паузу. Я понял, что сейчас грянет, потому что ее прямо-таки аж распирало.

— Ну, рассказывай, — сказал я.

— Вот, — сказала она и положила на стол флешку. — Помнишь, сосед наш Макс обещал запись с видеоглазка своего?

— И что там?

— Во-первых, та ненормальная, — ответила Танюха. — Но те записи я уже Наилю отправила твоему.

— А во-вторых? — спросил я, потому что по загадочному выражению ее лица видел, что главное она держит на сладкое.

— А во-вторых… Макс нашел ту запись. Помнишь, кто-то тебе на коврик кучу наложил? И на стене накорябал?

— Кто это был?

— А ты угадай, — хихикнула она.

— Татьяна! Кто. Это. Был?

— Ты не поверишь… — медленно протянула она.

— Брыжжак? — спросил я, потому что ну больше было некому, как бы сосед сверху ни божился, что не он. «Лох — это судьба» звучало из его квартиры.

— Брыжжак, да не только! — расхохоталась Танюха. — Смотри сам, я себе скинула.

Она вытащила телефон и врубила видео, на котором Макс смонтировал два разных куска. На одном Эдик Брыжжак самозабвенно выцарапывал надпись «ЛОХ» на стене у моей двери. На другом какой-то жирный неопрятный мужик с лысиной как у Ленина выкладывал на моем придверном коврике инсталляцию из принесенных собой биоматериалов.

— Это еще что за лысый… хрен? — вырвалось у меня.

— В смысле? — удивилась Танюха. — Это же Славик, твой лучший кореш и собутыльник! Сосед с четвертого этажа.

— Э… — Я мысленно ударил себя по губам, поняв, что чуть не прокололся. — Славик, ну надо же! А чего это он?

— Славка-то? Да ты чего, Серый⁈ Это же Сла-вик! Чудак на букву «м», каких мало! Ему под чужую дверь насрать — как два пальца! В прошлом году он Брыжжакам в почтовый ящик дохлую мышь забросил!

— И с какого перепугу он мне под дверь… набросал? — спросил я.

— А вот это, Серега, вопрос к тебе! — Танюха ткнула мне пальцем в грудь. — Вы же с ним квасили по-взрослому. Ссорились, мирились, весь подъезд на ушах стоял! Что-то не поделили, поди. Или просто шутка юмора такая у Славика.

Я начал вставать, чтобы немедленно пойти и предъявить это лысому Славику, но Танюха остановила:

— Куда? И время позднее, да и уехал Слава куда-то вчера. Я же, как запись увидела, сразу к нему ломанулась. Жена его сказала, что только после Нового года вернется…

После этого мы еще поболтали и легли спать, потому что из-за всей этой возни с Валерией ехать в Морки было уже поздно.

Раскладушку для меня Танюха поставила тут же, на кухне.

* * *

На следующий день я поехал к родителям Сереги, взяв с собой Алену Петровну. Оставлять ее у Танюхи было неудобно.

Мама заранее еще накануне налепила вареников. К нашему с Аленой Петровной приходу они уже плавали в тарелках, исходя паром, щедро политые сметаной.

Алену Петровну я представил коллегой, и через десять минут две пожилые женщины разговаривали так, что послушать — знакомы лет сорок. Рассада, варенье, какой-то особенный способ закручивать патиссоны, который Алена Петровна знала, а вот Вера Андреевна нет, и тут же записала в блокнотик.

Я попробовал вставить слово про дорогу и санаторий, но меня дважды перебили, оба раза вежливо и решительно: тут шел важный женский разговор о патиссонах, и мне в нем места не было. Так что я просто сидел и старался не отсвечивать, ел вареники и слушал, как, закончив с патиссонами, про меня говорят в третьем лице: «А вот Сережа в детстве…», «А вот наш Сережа…».

Николай Семенович сидел во главе стола, иногда вставляя свои пять копеек, больше из вежливости, но, когда дамы окончательно увлеклись, я решительно выложил подарки.

— Так, — сказал я. — Это — тебе, мам. А это вот вам обоим.

Мама развернула первый сверток и достала теплый платок, заохала, тут же накинула на плечи, и сказала, что я зря трачусь. А отец открыл конверт, посмотрел, поправил очки, посмотрел еще раз.

— Это… что? — робко спросил он.

— Это Эмираты, пап, — сказал я. — Путевка вам на двоих. Вылет после праздников — как раз пока у вас тут ремонт сделают. Поживете на море.

Путевка была из разряда горящих, с чартерным рейсом без пересадок и приличным отелем. Предоплату я внес, а остальное собирался заплатить ближе к вылету.

— Да чего мы там не видели, — сказал Николай Семенович. — В Эмиратах этих. Пустыня там да море, не то что у нас в…

— Коля! — перебила Вера Андреевна. — С ума сошел?

— Да просто Сережа и так на ремонт этот треклятый тратится, а тут еще и это, — виновато сказал отец Сереги.

— Ой, как там хорошо зимой! — мечтательно закатила глаза Алена Петровна. — Вы зря отказываетесь, Николай Семенович, в той же Шардже вам точно понравится! Особенно после зимней Казани!

Отец крякнул, развел руками — мол, что с ними делать, с этими женщинами, — и потянулся за вареником. На том вопрос и решился.

Про Новый год они спросили сами, между делом. Где, мол, встречать будешь, Сережа. Я помялся и все же признался:

— Пока не знаю, но, скорее всего, в санатории. Уж больно много там работы.

И на этом тему закрыли.

А к полудню мы с Аленой Петровной выдвинулись в Морки и вскоре доехали до санатория.

Там из-за моего приезда все резко пришло в движение. Нет, так-то они работали на совесть, пока меня не было, дела продвинулись и даже очень.

Алиса Олеговна не обманула и перекинула первый инвестиционный транш на счет компании, поэтому удалось наскоро привести в порядок ванное отделение и сейчас уже рабочие приступили к грязевому. Параллельно ремонтировали комнаты на первом и втором этажах. Япар обещал, что через пару дней запустят отопление на полную катушку, а то пока они только понемножку протапливали и он боялся, как бы система не размерзлась.

Теперь Элен ежедневно принимала ванны под чутким надзором Александры Ивановны. Причем та вытряхнула какие-то свои старые запасы и теперь Элен чередовала и йодобромные ванны, и успокоительные, и хвойные, и коллагеновые с лавандой. И была этим обстоятельством безумно довольна.

При моем появлении все жители флигеля и бригада Япара выстроились на кухне, и я представил свою спутницу.

Алена Петровна стояла перед всеми бледная, встревоженная, только глаза блестели радостно.

— Я привез вам Алену Петровну, — представил я московскую гостью.

— Добро пожаловать, — доброжелательно поприветствовала ее Александра Ивановна и широко улыбнулась. — Я введу вас в курс дела, Алена Петровна. Если будут какие-то вопросы — обращайтесь к любому из нас, если вопросы острые и сложные — то ко мне. Мы стараемся не отвлекать Сергея Николаевича ерундой. У него и так очень много работы.

Алена Петровна согласно кивнула, мол, поняла, а я внутренне усмехнулся. Как-то так само собой получилось, что Сашуля определила сама себя мне в заместители, потихоньку отодвинув и Наиля, и Еву. И, что интересно, они, эти честолюбивые и амбициозные ребята, безропотно приняли такое положение вещей. Все-таки сказывается многолетний управленческий опыт.

— А вот там будет ваша комната, — сказала Сашуля и повела Алену Петровну устраиваться.

Прохор Евграфович молча подхватил ее сумки и понес следом. Туда же двинулся и Япар, чтобы узнать, хватит ли пока мебели или еще что-то надо.

А вот тетя Нина тихо стояла в уголке и даже появление нового человека и возможной конкурентки никак не повлияло на ее угнетенное состояние. Виной тому, очевидно, было разбитое сердце.

И поэтому следующим делом мы с Наилем прыгнули в машину и покатили выяснять все у Чепайкина. Тетя Нина ходила чернее тучи, поэтому откладывать данный вопрос было крайне нецелесообразно.

Наиль остался в машине — мы рассудили, что лучше я побеседую с вредным старикашкой наедине, а я отправился его ловить, причем вышел не со стороны улицы. Остановились мы в соседнем переулке, и я попросил разрешения просочиться через задний двор от соседки. Поблагодарив, перешел через ее огород, затем попал к Чепайкину со стороны заднего двора.

Он, конечно же, не ожидал от меня такого коварства: сидел там, у сарайки и что-то мастерил на чурбачке.

— Как же это так получилось, а, Арсений Лукич? — укоризненно спросил я.

При звуках моего голоса Чепайкин вздрогнул, и рубанок вылетел у него из рук, а чурбачок бахнулся в другую сторону.

— Ых… — охнул дедок и, побледнев, посмотрел на меня круглыми от ужаса глазами.

— Так как же, Арсений Лукич, как же это так? — покачал головой я. — Что ж вы тетю Нину так бросили, опозорили ее на все село, разбили сердце бедной женщине? Что не так?

— Ох…

— Давайте поговорим, — строго сказал я, присаживаясь напротив него на старую покоцанную колоду, на которой кололи дрова. — Я не буду ничего говорить, просто хочу понять, что же такого произошло, что вы с тетей Ниной решили расстаться, причем не обоюдно, а в одностороннем порядке. Что она такого сделала?

Чепайкин, который сидел весь бледный и смотрел на меня выпученными глазами, внезапно густо покраснел и, опустив голову очень низко, тяжко вздохнул.

Заподозрив неладное, я активировал все виды диагностики и сразу все понял.

Потому что разбить сердце тети Нины мог только этот диагноз.