Глава 23

Старушка на кушетке притихла, а Александра Ивановна испуганно уставилась на меня. Про интересы ижевских она прекрасно знала, но ведь проблему решили? Тетя Нина, ссылаясь на информацию от влиятельного лидера марийской общины, говорила мне, что ижевские больше на санаторий не претендуют, причем сам Карасев лично якобы передал это как «великий секрет». И вот они тут.

Похоже, хреновое из тети Нины информбюро.

— Сидите здесь, — велел я Сашуле и старушке, накидывая куртку. — Пойду посмотрю, кого это к нам занесло.

Наиль увязался следом. В коридоре я придержал его за рукав.

— Позвони Чингизу, Наиль Русланович. Прямо сейчас. Скажи, как есть — мол, приехали ижевские, я вышел разговаривать. И послушай, что он ответит. Надо узнать, был ли он в курсе или нет. А если не был, то что намеревается сделать теперь, когда узнал. Ну и Михалычу пусть доложат. Вернулся же он из Южной Кореи?

— А вы, Сергей Николаевич? — кивнув, спросил Наиль.

— А я пока потяну время.

Двор встретил меня сумерками и холодом. Стемнело рано. Под куцым светом фонарей я дошел до ворот, за которыми стояли три черных внедорожника, выстроенных носами к санаторию ровным парадным рядом.

Возле головной машины столпились четверо, и, судя их виду, приехали они сюда явно не водичку минеральную пить.

Еще один, пятый, отделился от капота и шагнул ко мне. Было чужаку лет полста с гаком. В распахнутой дубленке, без шапки, с седым ежиком и тяжелой нижней челюстью.

— Ты кто? — спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Епиходов?

— Он самый, — ответил я. — Сергей Николаевич Епиходов.

— А я Леонид Борисович, — представился он, не подавая руки. — Разговор к тебе есть, Сергей. Серьезный.

Фамилию он не назвал, но я придержал взгляд на его тяжелой челюсти, и над седым ежиком развернулось окошко.

Леонид Борисович Беклемишев, 53 года

7-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Равнодушие.

За моей спиной скрипнул снег. Я не обернулся, но боковым зрением отметил, как от флигеля не спеша, по одному начали подтягиваться мужики Япара. Томай с его раздутыми плечами, Сарман, еще трое-четверо. Кто-то с лопатой, кто-то с ломиком, а у кого-то в руках просто ничего. Видимо, тетя Нина объявила боевую тревогу.

Они выстроились за моей спиной полукругом. Как мне уже довелось узнать, марийцы в чужие дела не лезут, но своих в обиду не дают никогда. Очевидно, я для них успел перейти в разряд таковых.

Леонид Борисович обвел их взглядом и усмехнулся:

— Дружный у тебя колхоз, Епиходов, в санатории. Видать, здоровья у всех до фига и по девять жизней?

— За их здоровьем я слежу, так что все с ним в порядке, но вообще-то мужики штукатурят крыло, просто сейчас перерыв у них — вышли покурить.

Мужики Япара, как по команде, дружно вытащили сигареты и начали прикуривать, однако все так же демонстративно не сводя пристальных взглядов с пришлых.

— Так о чем разговор, Леонид Борисович? — спросил я.

— О том, что санаторий этот тебе придется свернуть, — как-то совершенно буднично сказал он. — Земля тут непростая, интересы давно поделены, а ты влез, не спросясь. Хорошие люди в Ижевске считают, что твое начинание на этой территории лишнее. Я приехал передать. По-человечески, заметь, сам-лично, а не по телефону.

Отвечать я не спешил, лихорадочно думая над раскладом. Марийская община за мной, плюс поддержка общественности и Михалыча, но вот глава администрации, судя по его последним выходкам, уже переобулся, а раз так, то и Карасев, глава общины, может взбрыкнуть, потому что против лома нет приема. Интересно, в курсе ли Михалыч?

Размышляя над сложившейся ситуацией, я огляделся. Один из ижевских тоже курил, пряча огонек в кулаке, и сигаретный дым растворялся в паре дыхания и сизом выхлопе джипа. Водитель головной машины двигатель так и не заглушил, и фары били мне в лицо, вытягивая по снегу длинные тени: мою, Леонида Борисовича и частокол от теней марийцев за ними. Холод назойливо забирался под куртку, но застегиваться при этих гостях я отчего-то не стал. Может, подсознательно боялся, что они воспримут это как слабость… Хотя нет, вряд ли. Просто не чувствовал холода, разгоряченный всплеском адреналина в жилах.

Леонид Борисович терпеливо ждал и не подгонял. По всей вероятности, человек он был обстоятельный и спешить не привык. Впрочем, он же сам сказал, что просто передал сообщение, так что теперь дал мне время всесторонне обдумать послание и правильно ответить.

— Мнение хороших людей из Ижевска я услышал, — медленно сказал я наконец. — Мой ответ: нет.

Один из четверки у машины качнулся было вперед, но Леонид Борисович не оборачиваясь поднял ладонь, и тот замер.

— Не дерзи, Епиходов, — лениво проговорил он. — Я ведь не угрожать приехал. Я приехал вежливо объяснить. Господин Шамиль Гараев — слыхал, наверное, фамилию? — человек терпеливый, но терпение у него не бесконечное. Сегодня я предлагаю по-доброму. Завтра сюда приедут другие и разговаривать будут совершенно по-другому. Вот скажи, тебе оно надо?

— Фамилию Гараева слыхал, — кивнул я. — Потому и отвечаю, что нет. Ведь этот санаторий должен лечить людей и дать работу местным. А ваш Гараев положит на восстановление санатория большой и толстый… В общем, плевать ему на людей и…

— А вот сейчас начинай думать над каждым словом, — перебил Леонид Борисович. — Не тот человек Шамиль Муслимович, чтобы какой-то лох о нем так отзывался. Нельзя, уяснил?

— Знаете, Леонид Борисович, лох или нет, но я за свою жизнь наслушался людей, которые объясняли мне, что нельзя. Сколько людей, считалось, нельзя оперировать. Но я все равно оперировал и спасал жизни. Так что давайте без этой части. Сообщение вы передали, я услышал и ответил. Вы перешли к угрозам, на меня они не подействовали. А меня, между прочим, там пациенты ждут. Так что давайте к сути. Что конкретно вы хотите теперь, когда я уже дал ответ?

Он помолчал, разглядывая меня заново. По всей видимости, он ждал увидеть тихого, забитого доктора-лоха, а столкнулся то ли с упрямым дурачком, то ли с кем-то, за чьей спиной кто-то стоит. Позади снова скрипнул снег — мужики Япара подступили еще на полшага ближе.

— А ты не из пугливых, Сергей, — заметил он. — Это хорошо. С пугливыми скучно разговаривать. Тоскливо даже, потому что азарта никакого. Вот только…

И тут он сделал то, чего я не ждал. Вздохнул и потер ладонью лицо, на мгновение весь его лоск сполз, и под ним обнаружился просто немолодой мужик, который очень устал.

— Знаешь, доктор, что обидно? — сказал Леонид Борисович. — Я ведь сюда, в вашу глухомань, не только по этому делу ехал. У меня тут, под Морками, недавно сын чуть в землю не лег. В аварию попал ночью, на трассе… Крови потерял немерено. Местные хирурги, говорят, вытащили буквально с того света. Говорили, какой-то молодой прямо ночью резал, из постели его подняли. А я даже спасибо ему не сказал толком, мотался между Ижевском и Йошкар-Олой как проклятый. Вот думал, заодно заеду в больницу, найду того доктора, в ноги поклонюсь. — Он криво усмехнулся. — А приходится с тобой про твою лавочку лаяться. Надеялся, что передам, ты все поймешь, и мы отвалим, а приходится… Не зли меня, Епиходов, а? Скажи, что все понял, покивай, и я спокойно уеду. А?

Он бросил на меня взгляд, в котором одновременно читались и злость, и усталость, а эмпатический модуль подтвердил и разочарование от моей несговорчивости, из-за чего планы ему придется менять, и попробовал надавить, придав выражению лица суровости.

Но я, понятно, не поддался. Просто полувопросительно сказал:

— Сын ваш — Игорь Сотников?

Леонид Борисович вскинул голову.

— Откуда…

— Двадцать четыре года, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Привезли его посреди ночи, помню. Селезенку разнесло, живот полный крови, литра полтора из него вычерпали. Если бы не оказанная помощь, до утра бы не дожил. Оперировал его я. Вот только почему Сотников? Вы же Беклемишев?

— С матерью его мы разошлись, и она в отместку свою фамилию ему… — машинально пробормотал он и запнулся, после чего еще тише пробормотал: — А мою фамилию откуда знаешь?

Стало очень тихо, даже марийцы перестали сплевывать и затягиваться. Только генератор где-то за корпусом мерно гудел да фонарь над воротами потрескивал на морозе.

Кивнув мне, Леонид Борисович пробормотал что-то вроде: «Погоди-ка, Сергей», — после чего позвал, не оборачиваясь:

— Петрович! Иди-ка сюда.

От второй машины торопливо подошел коренастый мужичок, в котором я с некоторым удивлением узнал Косолапова — того самого Пашку, который угрожал мне на дне рождения дочери Полины Фроловой. Язва у него была знатная, это я тоже запомнил.

Леонид Борисович внешне спокойно, хотя внутри у него все кипело, проговорил:

— Это что же получается, Петрович… Говорил, что без твоего разрешения в Морках даже мышь срать не сядет, а про Сергея Николаевича, что именно он Игоря оперировал, ты не сказал? Это как понимать? Ты меня кем выставить хотел, мразь?

С каждым его словом и без того колобкообразный Косолапов горбился и приседал так, словно Беклемишев вбивал его в мерзлую землю.

— Хотел, чтобы люди говорили, что я тварь неблагодарная?

— Да я это… — осипшим голосом пробормотал Косолапов, пряча глаза. — Я… это… я ж не знал, что он это оперировал. — Поняв, что ветер подул в другую сторону, он набрался смелости и торопливо, захлебываясь в словах, затараторил: — Но если по большому счету, Леонид Борисович, то, кроме него, и некому было спасти вашего Игорька. Мне вон… спасибо, кстати, Сергей Николаевич, тоже помог… с язвой моей, зараза такая… Так что да, он тот самый, походу, хирург.

В глазах Леонида Борисовича я разом сменил масть, и он задумчиво проговорил, посмотрев на меня:

— Тот самый доктор, значит…

— Тот самый, — согласился я. — Мир тесен, Леонид Борисович. Особенно в Моркинском районе. И Павел Петрович ваш прав, некому было, кроме меня. Штатный хирург сам заболел, в санатории он, а другой, Ачиков, ничего сложнее вывиха не исправил бы. Так что повезло вашему Игорю, что именно я оказался…

И тут Леонид Борисович встал передо мной, а потом — я даже отшатнуться не успел — сгреб меня в охапку и стиснул так, что у меня хрустнуло где-то в районе ребер.

— Спасибо, — выдохнул он мне в ухо. — Слышишь, Серега? Спасибо. Один он у меня. Один-единственный.

Краем глаза я увидел, как мужики Япара озадаченно гомонят и переглядываются: то ли это уже драка, то ли еще нет. Александра Ивановна и тетя Нина, наблюдавшие с крыльца за происходящим, синхронно всплеснули руками.

Я осторожно высвободился из объятий и снова глянул ему в лицо.

Леонид Борисович Беклемишев, 53 года

7-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Благодарность.

Одновременно я машинально перешел на докторский тон:

— Селезенку Игорю убрали, но жить с этим можно — миллионы живут. Главное, чтобы он первые два года прививки от пневмококка и менингококка не пропускал, иначе любая простуда будет цеплять сильнее, чем у других. И с контактным спортом пусть завязывает…

— В курсе уже, в курсе, — закивал Леонид Борисович, с благодарностью тряся мою руку своими двумя. — Послушай, Сергей… А давай-ка я этот свой разговор… забуду. Не было его как будто. А Гараеву я сам объясню — он мужик с понятиями, а сыну моему ты жизнь спас, так какой санаторий, о чем вообще речь, раз такое дело. Не по-людски это будет.

Обернувшись к своим, он велел:

— Сворачиваемся! Олежка, Егорыч, по машинам.

И снова обратился ко мне, только уже деловито, будто наставлял:

— Ты вот что, Сергей. Лавочку свою не сворачивай, а наоборот… разворачивай, короче.

— А как же Шамиль Гараев? — вкрадчиво спросил я.

— Тут видишь какое дело… — задумчиво проговорил он. — Если Шамилю интерес правильно объяснить, он не давить будет, а вкладываться. У него и техника шикарная есть, и бетон, и люди, каких тебе тут вовек не сыскать. Я с ним поговорю. Считай, что у тебя теперь не враг в Ижевске, а партнер.

— Партнер? — усмехнулся я. — Я не говорил, что мне нужны партнеры. К тому же они у меня уже есть.

— Да знаем мы твоих партнеров, — хмыкнул он. — С ними и будем общаться, но уже иначе, без претензий. Главное, чтобы ты был не против.

Подумав, я пожал плечами:

— До тех пор, пока партнеры не вмешиваются в работу санатория и не размывают мою долю, я не против.

— Ну и хорошо, — облегченно улыбнулся Леонид Борисович. — Ты свое дело, судя по всему, хорошо знаешь, Сергей, в него вмешиваться не будут. А вот что касается всего остального, лучше отдать большим дядям. Иначе знаешь, что произойдет? Сожрут!

— Ну-ну, — издал я смешок.

В этот момент в кармане у меня завибрировал телефон. Михалыч. Я отошел на пару шагов, принял вызов.

— Сергей! — рявкнул Михалыч так, что я отвел телефон от уха. — Ты там это, главное — ничего не предпринимай, понял? Не геройствуй, не дерзи, рот закрой и тяни время. Я уже своих поднял, Чингиз с пацанами выехали, через часик будут. Просто молчи и жди, не зли их! Скажи, что за тебя другие люди говорить будут…

— Александр Михайлович, — перебил я, глядя, как ижевские разворачивают свои внедорожники. — А поздно уже.

— Что поздно⁈ — взвыл Михалыч. — Что они тебе сделали⁈

— Да в долю вошли вроде как, — сказал я. — Ну, или собираются. Я потом объясню. Скажите Чингизу, что ехать сюда нет нужды.

В трубке повисло молчание, после чего Михалыч выругался и пообещал оторвать мне голову, если я еще что-то в таком духе отчебучу, после чего бросил трубку.

А тут и Леонид Борисович на прощание еще раз стиснул мою ладонь, влез в головную машину, и ижевские, мигнув фарами, уехали.

* * *

Как бы ни хотелось заняться делами санатория, отослать восвояси оставшихся пациентов я не мог, а потому продолжил прием.

Следующей после старушки была некая Горбунова Татьяна Ивановна пятидесяти двух лет. Она наблюдалась у эндокринолога в Йошкар-Оле, но толку, видать, было мало.

Вошла она как-то медленно, едва-едва передвигая ноги и взявшись за косяк. Александра Ивановна отвела ее к стулу, сама села сбоку. Горбунова устало порылась в сумке и выложила передо мной на стол несколько листов: выписку эндокринолога, бланки анализов, копию старого рецепта.

Сниженная функция щитовидной железы, диагностированная двенадцать лет назад. Заместительная терапия — «Левотироксин», сто микрограммов в сутки.

Я сразу заметил у нее редкие, поредевшие по наружному краю брови. Такой признак заметит даже любой студент-медик.

— Садитесь, Татьяна Ивановна, — пригласил я. — Рассказывайте.

Она опустилась на стул с тяжелым выдохом, который, по всей вероятности, означал не столько облегчение, сколько привычку: каждое действие, очевидно, отнимало у нее силы. Женщина расправила юбку, положила натруженные руки на колени и приготовилась к долгому и, скорее всего, по ее мнению, бесполезному разговору, потому что за эти годы таких приемов у нее было ой как много.

— Сил нет, доктор, — устало начала она. — Совсем нет. И главное, не то что заболела и ослабла, это что… У меня так всю жизнь. С детства, считай. Мне все говорили: ленивая, мол, ленивая. В школе на физкультуре всегда последняя. На работе к обеду, бывало, уже выжатая. А потом, значит, нашли щитовидку, назначили таблетки. Я обрадовалась, думала, что ну вот, наконец-то хоть причину нашли. Теперь дескать вылечусь и буду, как все нормальные люди, жить. Да только зря радовалась. Пью их сколько лет, а легче, если честно, так и не стало.

— Анализы как давно сдавали, Татьяна Ивановна?

— Полгода назад, — вздохнула она. — Сказали, все в норме. Как оно в норме, если я еле ноги таскаю, а? И чем дальше, тем хуже. Хоть и помирать еще вроде не хочется. Ну вот как так, доктор?

Знакомая история. Одна из самых частых в амбулаторной практике: пациент лечится, анализы «хорошие», а живет на половине мощности. Врач разводит руками, потому что формально все в порядке. А неформально человек потихоньку гаснет. Причем гаснет он по очень даже простой причине.

— Расскажите-ка подробнее, — попросил я, решив подкрепить показания Системы словами самой пациентки. — Вот вы когда утром встаете, как себя чувствуете?

— Как мешок с дерьмом, — ответила Горбунова, даже не улыбнувшись. — Будильник звонит, я лежу и думаю: зачем? Встаю, понятно, кое-как, потому что на работу надо. Пока доберусь до кухни, уже, в сущности, устала. Кофе выпью — вроде чуть-чуть отпустит, но к десяти утра опять все, батарейки сели.

— А таблетки как принимаете? «Левотироксин» когда пьете?

— Утром, за завтраком. С чаем, как обычно.

Ну вот. Каждый раз, когда слышу такое, внутренне вздрагиваю. «Левотироксин» — препарат капризный. Принимать его надо строго натощак, за тридцать-сорок минут до еды, запивая только водой. Чай, кофе, молоко и любая еда категорически мешают всасыванию. Пациентка двенадцать лет получала от таблетки заметно меньше, чем рассчитывал ее эндокринолог. А он смотрел в анализы и ни о чем даже не спрашивал.

— А железо когда-нибудь принимали? — продолжил я.

— Нет. А что, надо?

— Сейчас посмотрим. Ложитесь-ка на кушетку.

Пока Татьяна Ивановна, кряхтя, устраивалась, я еще раз перечитал показания диагностического модуля:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,2 °C, ЧСС 62, АД 128/84, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

— Легкая недостаточность щитовидной железы. Текущая терапия работает не в полную силу. Гормон гипофиза, регулирующий щитовидку, у верхней границы нормы.

— Скрытый дефицит железа. Запас железа в тканях существенно ниже нормы. Гемоглобин держится на пограничном уровне.

— Выраженный дефицит витамина D.

— Сниженная чувствительность тканей к инсулину.

— Признаки остановок дыхания во сне. Мягкое небо увеличено, шея в окружности больше нормы.

Я мысленно присвистнул, вот только не потому, что увидел что-то из ряда вон выходящее, просто все было предсказуемо до тоски. И ни одного из пяти факторов за двенадцать лет наблюдения никто так и не проверил.

Пальпация щитовидной железы показала небольшое увеличение — ожидаемо при ее многолетней недостаточности. Кожа прохладная и суховатая. Рефлексы замедлены — тоже вполне вписываются в картину.

— Одевайтесь, Татьяна Ивановна, — велел я, закончив осмотр.

Она села, поправляя кофту, и устало спросила:

— Ну что, Сергей Николаевич, все в норме, как обычно?

— Нет, Татьяна Ивановна, — спокойно ответил я. — Не в этот раз. И, подозреваю, в прошлые тоже не было все нормально, так что давайте по порядку.