Глава 4

Чертыхнувшись, я некоторое время тупо смотрел в экран и думал, что делать. Это стороннему человеку покажется, что причитания тети Нины смешны и меня не касаются. Я так не могу. Если я ввел человека в свой ближний круг, то просто не имею права пройти мимо его проблем. Особенно когда он страдает.

Так что первое, что я сделал после разговора с тетей Ниной, — позвонил Чемышевой.

— Здравствуйте, Александра Ивановна, — сказал я, когда она, наконец, ответила на вызов. — Что там у вас случилось?

— Да все нормально у нас, — ответила она. — Я вот сейчас иголки Элен поставила, чувствует она себя вполне хорошо. Кстати, и Прохор Евграфович тоже просится на иголки, точнее это Элен решила, что ему тоже надо, поэтому ему тоже будем ставить, только чуть позже…

— Погодите, — перебил я. — Ставьте их хоть всем, кто там есть, единственное, ведите учет, кому и как. У меня другой вопрос: что случилось?

— Вы про коробочки?

— Да нет же, — начал я раздражаться от ее непонятливости. — Мне звонила тетя Нина. Ну, Андреева Нина Илларионовна. Рыдает прямо. Ничего понять не могу. Так что там у нее произошло, Александра Ивановна?

— А Нина Илларионовна… Ну да. — Александра Ивановна замялась, а потом как-то смущенно и осторожно сказала: — Да тут у нее проблемы на личном фронте нарисовались. Все этот Чепайкин… А я же ей говорила: не связывайся ты с ним, козел он тот еще. В общем, передумал он жениться и забрал заявление из загса. И козу тоже. Которую в качестве калыма привел.

— О как, — озадаченно сказал я и немного уязвленно добавил: — Я ведь даже и не знал, что они подавали заявление. Думал, что просто будут слегка сожительствовать, да и то в лучшем случае. И, честно говоря, особо серьезно к их вот этим брачным пляскам не относился. Теперь понятно. А что, у них какой-то конфликт произошел? Что случилось? В чем причина того, что он внезапно отменил свадьбу?

— Да вот как-то все непонятно. И разговаривать с Ниной он не хочет. Избегает.

— Угу.

— А она… она в ужасной депрессии, рыдает постоянно. Если бы не необходимость готовить и кормить всех нас, то я не знаю, что бы с ней и было. А так чувство долга, конечно, заставляет ее вставать с постели и что-то делать. Думаю, ей нужно еще добавить какой-нибудь работы, потому что она и по вечерам рыдает. Живет-то через стенку со мной, в соседней комнате, и у меня просто сердце разрывается слышать, как она страдает. Ну и не высыпаюсь я из-за ее рыданий, стены у нас тут картонные.

— Вот черт, — задумчиво пробормотал я. — И что же ей такого придумать?

— Да я уже все перебрала. И полы мыть — она и так все моет у нас во флигеле. А в санатории сейчас надо бригаду вызывать, чтобы оттерли все после побелки и покраски. И я уже не знаю, что бы еще придумать. И Тайра Терентьевна пыталась ее к своей работе привлекать. Но ничего не помогает, все равно плачет.

— Понятно, — пробормотал я. — Хорошо, Александра Ивановна, вы там держите руку на пульсе, подгружайте ее пока хоть чем-нибудь. Может, еще посоветуйтесь с Элен, вдруг она что-то придумает. А я тоже, в свою очередь, подумаю, и потом созвонимся. Надо ей срочно дать чем-нибудь заняться. И с Чепайкиным бы поговорить, но у меня нет его телефона.

— Я сама могу к нему зайти, — сказала Александра Ивановна. — Вечером поеду в Морки, нужно из дома забрать кое-какие свои вещи, а то я, как уезжала, не все прихватила. Хочу старый тулуп взять, а то жалко хорошую шубу сейчас здесь таскать, запачкалась, ну и прочее. И тогда заеду к нему и поговорю.

— Подождите, а как же вы попадете в Морки? — спросил я.

— Так меня Прохор Евграфович отвезет, он во всем помогает. Золото, а не мужчина!

— Вот и отлично, — обрадовался я отзывчивости телохранителя Элен. — Тогда я вас попрошу после разговора с Чепайкиным мне все сразу же и рассказать.

— Хорошо, договорились, — сказала она.

И на этом мы распрощались.

Этот разговор оставил у меня какой-то странный осадок. С одной стороны, вроде ну, подумаешь, какая ерунда: милые бранятся — только тешатся. Но я уже неплохо знал тетю Нину. При всей своей внешней ворчливости и свирепости она была очень добрым и крайне уязвимым человеком. И если вот это все произошло именно так, как рассказывает Александра Ивановна, то я представляю, в каком стрессе тетя Нина находится сейчас. Нужно было что-то делать. Звонить ей сейчас, уговаривать, смысла нет: она взрослый человек и прекрасно понимает, что никакими уговорами разбитое будущее, на которое она очень надеялась, не склеишь.

Ну, Чепайкин, ну, «молодец». И как-то он мне вроде и симпатичен был, такой дедок славный. А тут ты посмотри, как себя повел. Ну что ж, век живи — век учись. Хотя вот что-то меня все равно царапало, и не верилось, что он так просто взял и отказался от нее. Может, тетя Нина слишком рано включила в себе хозяйку?

Ладно, рано или поздно я доберусь до Морок и тогда окончательно разберусь.

Пока я стоял, мимо меня по коридору прошла Лада Георгиевна, которая занималась метаболическими показателями. Та самая, что удивлялась моему присутствию на научной конференции и заняла мое место в зале.

Скользнув по мне взглядом, она внезапно остановилась и сказала:

— А вы что здесь делаете?

Причем сказала это так едко и так демонстративно поджав губы, что мне стало очень неприятно.

— Извините, не понял, — вежливо (пока еще вежливо) ответил я.

— То вы на наследие Епиходова почему-то претендуете, сейчас обвиняете Казимира Сигизмундовича в каких-то фантастических манипуляциях и махинациях, теперь сцепились с этим Кабановичем, целое шоу с разборками тут устроили. То на телевидении ток-шоу какое-то странное. Дешевый популизм. Вам не кажется, что вы слишком скандальный молодой человек для нашего института? — Она неодобрительно смерила меня взглядом.

Я, в свою очередь, отзеркалил ее взгляд и спросил:

— Лада Георгиевна, если не ошибаюсь? Простите, но вам какое дело до того, как я себя веду? Что-то не так? Что-то не нравится?

— Мне все не нравится, — сказала она, поджав губы. — Вы ведете себя слишком вызывающе. Такими аспиранты не быть должны.

Эти слова стали причиной изучить ее профиль подробнее:

Горобец Лада Георгиевна, 58 лет

7-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Зависть.

Зависть? Признаться, я удивился, но все же нашелся и хмыкнул:

— Насколько я знаю, аспиранты должны заниматься наукой. Научный руководитель ценит мой уровень и результаты исследований. И не вам, Лада Георгиевна, судить, каким я должен или не должен быть. Если не ошибаюсь, у вас на вашем шестом десятке всего лишь около тридцати статей, причем довольно слабеньких, да и индекс Хирша меньше, чем у любого аспиранта.

— Ну, знаете! — отозвалась она, вспыхнув, и, зло фыркнув, развернулась на каблуках и уцокала в противоположную сторону.

Ну вот, победа далась непросто: хоть оставил последнее слово за собой, но в результате заимел еще одного врага. Хотя она первая полезла.

Но что-то она чересчур на меня взъелась. Это странно. Насколько я помнил эту Ладу Георгиевну, она была довольно посредственным исследователем, хоть и защитилась с горем пополам, а держали ее на этом месте только за то, что она все педантично выполняла и вовремя сдавала отчеты. Статисты тоже ведь должны быть в любом научном учреждении. Так называемая серая масса. И то, что она вдруг напрыгнула на меня, говорит о том, что кто-то хорошо баламутит это тухленькое болотце и настраивает людей. Я-то ей лично ничего плохого не сделал, а в прошлой жизни, насколько я помню, даже иногда включал ее в какие-то свои статьи, потому что она туповата и писать сама нормально не могла.

Ну ладно. Выбросив все это из головы, я немного подумал и пошел к нашим аспирантам. Раз решил налаживать социальные связи — нечего отнекиваться и выдумывать разные отмазки. Поплутав по коридорам, я вышел к аспирантской, втайне надеясь, что Лизы Перепечкиной там не окажется.

Открыв дверь, я удовлетворенно хмыкнул: Лизы, к счастью, и правда не было. В кабинете сидели только Артур, Вадим, Миша, а еще Леха, аспирант Ильясова, с которым мы тогда неплохо погудели. Парни вполголоса о чем-то спорили.

При виде меня разговор сразу стих, а Леха подскочил и радостно закричал:

— Ого, ты гля, какие люди!

Остальные поздоровались более сдержанно, но вполне дружелюбно. Явно Леха пользовался тут авторитетом, и его непосредственная реакция сгладила возникшую неловкость.

— Привет, — сказал я. — Слушайте, народ, а это правда, что вы тут маленький междусобойчик решили устроить?

— Есть такое, — удовлетворенно сказал Леха. — И почему это сразу маленький? Обижаешь, братюня. Будем гулять не по-детски.

— Ну это же просто гуд! Я в деле! Там по сколько, по четыре вроде сдавать надо?

С этими словами я подошел к Мише и выложил перед ним купюры.

— Хорошо, — буркнул он, засовывая деньги в коробочку, где уже неплохо так набралось налички. — Но надо еще добавить. Это же только на продукты, а за бухлишко денежка отдельно.

«Вот черт», — в сердцах чуть не выругался я, но вовремя сдержался. Налички у меня при себе почти не оставалось.

— Остальное переведу вечером, — сказал я. — Дай свой номер.

Мы обменялись с Мишей телефонами, и я сказал:

— Только ты мне потом скажи, сколько конкретно надо.

Миша задумчиво поморщился, пошевелил губами, что-то прикидывая, и сказал:

— Ну, примерно где-то по полторы еще.

— Ни фига себе, — беззлобно заметил я. — Мы собираемся только прибухнуть или закажем еще и стриптиз? — Но это я так сказал, больше в шутку.

Парни поняли правильно и дружно заржали. Идея явно понравилась.

— Да-а-а… а мы тогда славно погуляли, — хвастливо сказал Леха.

— Слушай, а что там с Елисеем? — спросил я.

Парни переглянулись и как-то сразу сникли.

— Да вообще ничего не понятно, Серега. Он же был вроде нормальным. Мы с ним утром работали. А потом у нас же начитка лекций по философии. В общем, мы сходили на эту лекцию нормально, он сидел и все писал так старательно. На первую парту сел. Потом разошлись по домам. И тут, короче, мне с утра такую фигню сообщают. А чего, как — непонятно.

— Но он же нормальный был? — спросил я.

— Да, нормальный, как обычно, немного пришибленный.

— Да не пришибленный он, — поправил Леху Миша. — Просто такой человек.

— Ну да, — кивнул Леха.

— Слушай, а ведь мы смотрели твое выступление по телевизору, — сказал, хихикнув, Вадим Норкин, еще один аспирант Борьки Терновского.

— Да, я теперь звезда, — дурашливо задрав подбородок, поддакнул я, чтобы поддержать шутливый тон разговора.

И тут вдруг поднял голову Артур Кржаневский, который относился ко мне, да и ко всем остальным, очень свысока и держался максимально дистанцировано:

— Знаешь, Епиходов, — сказал он с легкой завистью. — Я вот чего не понимаю. Посмотрел я это ток-шоу. Кстати, и на то, как ты зачетно размазал в конце всех этих придурков, которых на тебя натравили, тоже обратил внимание. И слушал я твой доклад, как ты разнес Лысоткина. И этот доклад сочинял явно не Терновский, а ты. И вот что я скажу: да ты на две головы выше всей нашей аспирантской биомассы.

При этих словах и Миша, и Вадим, и Леха скривились, но Артур предпочел не заметить и продолжил:

— И вот что меня удивляет: ты бы мог сейчас работать где-нибудь в Германии или даже в Австралии, а сидишь в какой-то забитой дыре и непонятно чем занимаешься. Перспективы там ноль. Здесь ты всех профессоров против себя настроил и хрен защитишься. Так скажи, Епиходов, что у тебя за стратегия? Хоть убей, не пойму.

В кабинете наступила пауза, и все вылупились на Артура, удивленно приоткрыв рты. Видимо, нечасто он с такими спичами выступает. Затем все взгляды скрестились на мне. Надо было что-то отвечать, и я сказал:

— Ты понимаешь, Артур, с одной стороны, ты прав. Да, я мог бы хоть в Германии, хоть во Франции, хоть где работать. Это для меня не проблема. Я и практик, и хорошо теоретически подкован.

— А что раньше в науку не шел? — влез Вадим Норкин.

— Потому что у меня жена умерла, — пояснил я. — Ты же слышал на ток-шоу. И я после этого очень сильно пил.

Парни смущенно опустили глаза, чувствуя неловкость. А я продолжил:

— Но потом я взял себя в руки, вышел из запоя и начал дальше строить свою жизнь. Вот решил в аспирантуру поступить, меня Терновский взял. Но это к теме не относится. Так что отвечу на твой вопрос, Артур, так. Да, я мог бы и в Париже сидеть или в Нью-Йорке — это не проблема. Но, понимаешь, Артур, есть такое понятие… как бы пафосно это ни звучало: Родина. Я здесь родился, здесь всю жизнь прожил и вообще не представляю, как брошу своих родителей и куда-то там уеду.

— Ну, ты же их все равно бросил, — задумчиво сказал Миша. — Ты же откуда там? Из Ижевска или откуда? А работаешь в Марий Эл.

— Я из Казани, — поправил его я и продолжил отвечать на вопрос. — Да, но мне съездить в Казань — это машиной ну полтора часа, если спешить, а если так, то за два нормально доехать. Поэтому я могу к ним мотаться хоть каждый день при желании. Кроме того, у меня в Казани куча друзей, знакомых, и я держу руку на пульсе. Если что, они все мои проблемы помогают решить. А как я смогу это все осуществлять, если буду сидеть в какой-нибудь Африке?

— Ну и на что ты надеешься? На периферии никаких перспектив нет, — опять припечатал Артур.

— А вот здесь ты ошибаешься, Артур, — сказал я. — В Москве такая конкуренция, что продвинуться практически нереально, особенно если у тебя за спиной никого нет и никто не подтолкнет. Вы же прекрасно знаете поговорку о том, что посредственности пробьются сами. Вот именно они и пробиваются. А талантливые люди, как правило, проигрывают в конкурентной борьбе. Понимаете?

Парни кивнули, а я опять продолжил:

— А на периферии я царь и бог, и слава обо мне идет на сотни верст. Как говорится, все меня знают. А это репутация, тот самый задел, который поможет мне дальше. И лучше я буду на периферии самым-самым, чем в Москве каким-то пожизненно захудалым лаборантом. Понимаете?

Парни задумались. Артур смотрел перед собой невидящим взглядом, явно обдумывая мои слова.

— Там же зарплаты маленькие, — невесело спросил он.

— Да маленькие, конечно. Так везде зарплаты у врачей маленькие, — пожал плечами я. — Это только если ты наработаешь опыт и откроешь свою частную клинику, тогда у тебя, может, и будет нормальная зарплата.

— Говорят, ты тоже какую-то частную клинику открываешь? — опять сказанул Вадим.

— Нет, не клинику. У меня свой санаторий.

— Ого! — Парни аж обалдели. — Нехило ты развернулся!

— Ну да. Таких брошенных санаториев по нашей стране много. И не только санаториев, есть и амбулатории, и многое другое. Так что вперед, мужики: берите, делайте, творите. И я думаю, что хорошего врача примут с распростертыми объятиями в любой точке нашей страны. Только надо выбирать именно то место, где ты нужен, а не то, где тебе хочется.

Я поболтал с ними еще немного о том о сем, и тут мне позвонила Маруся.

— Ладно, парни, бывайте, — сказал я и вышел из кабинета.

Ответив на вызов, сказал:

— Слушаю, Маруся.

— Сережа, ты знаешь, тут такое дело… — весело сказала она и интригующе замолкла.

— Какое?

— Да вот мы завтра идем с Борей в одну компанию и приглашаем тебя с нами. Боря говорит, что тебе надо побольше общаться с нужными людьми, а то ты совсем дикий. И вот завтра в семь часов вечера, мы перед этим созвонимся, заедем тебя забирать. Но ты имей в виду, что общество там не самое простое…

— Интересно, — оживился я. — А что там за такое не самое простое общество? Бандиты или министры?

— Ой, Сережа, тебе лишь бы шутить! Там в основном ученые с мировым именем и номенклатурные чиновники. Из министерства и такого прочего. Коллектив будет не очень большой, человек пятнадцать, может, чуть больше, но ты имей в виду, нужно быть прилично одетым и показать себя правильно.

— Буду, — сказал я, не зная, радоваться или огорчаться новой проблеме. Да и что я там забыл? Но ссориться с Борькой было не с руки, поэтому я просто сказал: — Спасибо, Маруся.

— Вот и ладненько, — сказала она и отключилась.

А я крепко задумался. Денег — кот наплакал, костюмчик у меня слишком уж простенький. В солидную компанию в такой одежде особо не пойдешь. И вот что теперь делать? Костюм нужен был обязательно. Причем приличный. Я совершенно растерялся и не знал, что предпринять.

Недолго думая, решил сделать единственно правильное действие. Раз сложилась вот такая странная ситуация, то лучшее решение — это перезагрузиться. А для этого нужно смыть все проблемы.

А где можно это сделать? Правильно, надо идти в баню.

Самая лучшая баня в Москве, да и вообще во всей России, — это Сандуны.

И вот туда я пошел. На последние деньги.