Глава 5

Сандуны…

Если меня спросят, какие самые лучшие бани во всей России, я сначала назову ту, которая была у меня на даче, а на втором месте — обязательно Сандуны. Это один из лучших банных комплексов, и меня туда всегда тянуло. В свое время мы с другом часто ходили. Ну, как часто — каждое воскресенье.

Сейчас же был вторник. Поэтому я надеялся, что людей будет мало, тем более в такое время — четыре часа вечера. Так что поехал в Сандуны сразу. Мыльно-рыльных принадлежностей у меня с собой не было, заезжать на Таганку далеко и долго, но я надеялся что-нибудь взять там, на месте, хоть и знал, что все стоит дорого. Да ладно, чего уж мелочиться, веник возьму, мочалку, кусок мыла — и мне хватит с головой. Жалко, что не было сменного белья и тапочек. Но ничего, как-нибудь обойдусь. По дороге я возле метро забежал в дешевый магазинчик ширпотреба и купил себе простые резиновые шлепки, как говорится, за две копейки.

Все, в баню я готов!

Настроение стремительно улучшалось.

Сами Сандуновские бани мне очень нравились, а вот подъезд по узким, извилистым улочкам всегда напрягал, особенно зимой, к тому же было неудобно вызывать из Сандунов такси — не все соглашались подъезжать прямо к дверям. Часто машины останавливались где-нибудь подальше, и приходилось распаренному по холоду брести, искать это такси. Но сейчас меня привезли прямо к самому входу общих разрядов.

Черт, совсем забыл, что первый мужской разряд, к которому я давно привык, по вторникам не работает, поэтому пришлось идти во второй высший. Но там тоже хорошо.

Я толкнул тяжелую дверь и вошел внутрь. Огромный зал, лепные карнизы с затейливой пестрой мозаикой, изображавшей то диковинных птиц, то гирлянды цветов, — все это сразу всколыхнуло в душе ностальгические нотки. Сдал в гардероб верхнюю одежду, получил номерок и отправился на второй этаж, где находилось непосредственно банное отделение. Зашел — и сразу получил на руку резиновый браслетик селадонового цвета и проволочную корзиночку для всякой всячины. Там я сообщил дежурному, что мне нужны хотя бы основные мыльно-рыльные принадлежности. Получил напрокат огромную темно-пурпурную махровую простыню, в которую можно было завернуть четверых таких, как я, купил кусок мыла, пахнущего лесной земляникой и еще чем-то очень приятным, что я так и не смог идентифицировать, и люфовую мочалку.

Веник, сказали, выдадут уже там, в самом банном комплексе. Вооружившись всем этим, я разделся, обмотал чресла, словно римской тогой, этой простыней и, ощущая себя Гаем Марцием Кориоланом на форуме перед плебеями, отправился в зал. Мне показали место за столиком, где я буду сидеть. Пока что там больше никого не оказалось, но мне было все равно, к тому же я сразу же пошел в предбанник.

Он был огромный. Я наскоро принял душ и, оставив все барахло возле кабинки, нырнул в парилку. По дороге мне выдали крепко сбитый дубовый веник. Я сразу вернулся, хорошенько смочил его ледяной водой, затем положил в таз и доверху залил кипятком. Пусть распарится посильнее. А сам двинул наверх. Поднявшись по ступенькам, зашел в парную и сразу же вознамерился залезть на верхний полок.

Банщик увидел и предложил мне посидеть пока чуть ниже — раз я, во-первых, полный, а во-вторых, только пришел и еще не привыкший. Или, если уж на второй полок, то сесть рядом с продухой, через которую свежий воздух попадал внутрь парилки. Я согласился с его советом и решил пока сесть внизу.

Через пару минут понял, что поступил абсолютно верно. Банщик начал нагнетать пар крайне усердно, нимало не беспокоясь о том, что такие, как я, новички могут не выдержать. Нет, он, конечно, процесс контролировал, но нагнетал и нагнетал пар, не переставая, так что вскоре некоторые мужики накрылись такими, как у меня, тогами прямо с головой. Так мы посидели некоторое время.

Пар густел с каждой минутой, да так, что вскоре казалось, будто это уже не пар, а раскаленная магма заполнила пространство. Кожа побагровела от невыносимого жара.

Тем временем дюжий банщик огромным, словно парус, веером подталкивал жгучий, пахнувший березовым листом, горькой полынью и медовой таволгой пар к каждому из нас, обходя всех по кругу, и это было очень здорово. Он сообщил, что сегодня пар алтайский, то есть на специальных алтайских травах. Я сидел и блаженно млел в этом густом медовом тумане, пропитанном целебными травами и жарком, словно раскаленная печь. Тело расползалось буквально на клочки, и это была такая сладостная истома, что выходить из этой нирваны совершенно не хотелось.

— Выходим на проветривание, — через некоторое время зычно сообщил банщик, и все дружно встали и торопливо потянулись к двери.

Я вышел в предбанник и первое, что сделал, — ухнул в большую купель с ледяной водой. Уф! Какое же это блаженство, когда твое тело только что буквально прожарилось на молекулярном уровне и ты сразу прыгаешь в ледяную купель. Даже оргазм не сравнится с этим восторгом, эйфорией, которая переполняет тебя даже не на клеточном, а почти на атомарном уровне. Уф! Я выплыл из бадьи и, отфыркиваясь, выпрыгнул оттуда.

— Ваши тапочки, не забудьте, — предупредил второй банщик, который строго контролировал обстановку и дисциплину. — Осторожно, скользко.

Обувшись, я дал себе передышку в минут пять, после чего снова напялил на голову войлочный колпак и пошел в парилку.

В народе говорят, что баня выводит из организма шлаки, но в общем-то польза в другом. В жаре периферические сосуды расширяются, кожный кровоток растет в разы, пульс ускоряется, и организм включает охлаждение через пот. По эффекту — отчасти как умеренная аэробная нагрузка, только без работы мышц. А контрастная купель тут же откатывает все обратно: сосуды резко сужаются, пульс подскакивает, и за один цикл «жар — холод» сосудистая стенка получает ту тренировку, которой ей не хватает в современной офисной жизни.

В исследованиях регулярное посещение той же сауны связывают с лучшей сосудистой функцией и меньшей сердечно-сосудистой смертностью. Финны лет десять назад прогнали выборку на двух с лишним тысячах мужчин — те, кто в сауну ходит часто, умирают от сердечных причин реже. Только связь — это еще не причина. Может, дело в самом тепле, а может, в том, что любители бани в целом следят за собой. Кто знает.

Но что я знал точно, что баня хороша не подвигом или соревнованием «кто дольше просидит», а умеренностью и регулярностью. Тем более, если сердце уже пошаливает, лучше выйти раньше и остаться живым, чем красиво всех пересидеть и упасть от инфаркта.

— Может, вы глотнете нашей травяной настойки? Тоже алтайской? — предложил еще один банщик.

Я осмотрелся: чуть поодаль стоял длинный стол, на котором выстроились ряды стаканов с чаем. Тут был и горячий травяной взвар, и холодный. Мужики подходили, в два-три глотка выпивали и опять возвращались в парилку. Я поступил так же: взял холодный настой и выпил. Холодная травяная взвесь лихо ухнула по разгоряченному пищеводу вниз, и блаженство второй волной накрыло меня. Боже, после горячего распаренного воздуха как приятно глотнуть холодной травяной настойки, от которой аж зубы сводит, а во рту остается привкус меда и мяты.

Вернулся в парилку, а там на второй заход банщик посоветовал сесть повыше, как я привык. Я послушался, но все равно предпочел не самые горячие места парилки. И опять банщик начал нагнетать пар, доводя температуру почти до невыносимой.

Затем наступила очередь париться, и я предпочел вариант по-пушкински, то есть контрастное пропаривание дубовыми вениками на подстилке из пихтовых лап с последующим растиранием пихтой и льдом. По моему карману дорого было — жуть, но до конца поездки, по моим прикидкам, денег должно хватить, а если нет… Что ж, пойду сдаваться Алисе Олеговне и просить аванс.

Но передо мной был еще какой-то мужичок, которого как раз положили на распаренные пихтовые лапы, и два дюжих банщика принялись свирепо хлестать клиента в четыре руки. Мужик млел, и даже сил сопротивляться и демонстрировать хоть какие-то эмоции у него больше не было. При этом все мы дышали этим насыщенным и вязким хвойным паром с превеликим удовольствием.

Я тем временем не выдержал и опять выскочил на несколько секунд окунуться в ледяную купель, после чего наступил мой черед. Меня положили на пихтовые лапы, причем они не кололись, были мягкими и душистыми. И мое уже растекшееся до состояния теста тело принялись рьяно хлестать, лупить, истязать дубовыми вениками. Били в четыре руки, то есть в четыре веника. Каждое прикосновение, каждый хлесткий взмах горячих дубовых прутьев отзывались в моем теле невыносимо-сладостной, изнывающе-тягучей болью. От которой хотелось то ли плакать, то ли смеяться. Столь невыносимо-приятным оказался восторг.

Это было действительно здорово! Банщики прошлись практически по каждой мышце, по каждой косточке, от пяток и аж до самой шеи. Когда меня избили так, что, кажется, живого места не осталось, меня протерли снегом, от которого кожа мгновенно покрылась пупырышками, а затем сразу же отхлестали раскаленными дубовыми вениками еще раз. Я задыхался от счастья, чувствуя, как вся усталость и несчастья куда-то уходят вместе с обильным потом.

— На выход! — велел банщик, и я послушно поплелся наружу. Сил на сопротивление и на любые желания больше не было.

Там меня подхватили могучие руки, снова уложили на какой-то стол и принялись то заливать ледяной водой, настоянной на грейпфрутах и можжевеловых ветках, то снова хлестать, но уже не сильно, а еле-еле, в качестве легкого массажа. Я немного полежал, отдышался, и когда в голове стало ясно — тело словно возродилось. Меня опять затащили в парилку и еще раз от души, люто попотчевали теперь уже пихтовыми вениками, а напоследок окатили ледяной водой.

И я родился заново.

Полумертвый после такой приятнейшей и восхитительнейшей экзекуции я вышел в зал немного передохнуть и устало плюхнулся за свой столик. Ко мне тут же подбежал официант и спросил, чего желаю.

На столе лежало меню, и я сразу же возжелал вкуснейшего бруснично-клюквенного морса, который делают только в Сандунах. Всегда я любил здесь две вещи: морс и квас. Квас тоже был такой ядреный, настоявшийся, но я решил начать с морса. Заказал самый большой стакан и, пока ждал официанта, крепко задумался. Как сейчас все правильно сделать? После банного жара с таким свирепым парением все проблемы стали настолько ничтожными и отошли на задний план, что я больше не изнемогал под их гнетом.

— Здравствуйте, — раздалось надо мной, и я тут же вынырнул из задумчивости. — Не занято?

Я посмотрел вверх, и у меня чуть челюсть не отпала: прямо передо мной стоял Павел Валентинович Чемоданников, мой закадычный друг из той, прошлой жизни. Пашка работал завгаром, его жена, Симочка, была лучшей подругой моей Беллы, а мы с ним каждое воскресенье ходили сюда, в Сандуны. Не знаю, как посчитать: то ли это действительно, как говорил Петров-Чхве, колесо сансары и карма, то ли еще что-то, но то, что он пришел именно во вторник, да еще в то же время, что и я, и подсел именно за этот столик, иначе как огромным сюрпризом от Вселенной назвать было нельзя. Здесь, правда, следует отметить, что практически все столики с диванчиками были заняты, и только мой, самый последний в углу, оставался свободным.

— Садитесь, садитесь, — сказал я, пытаясь сдержать рвущуюся наружу радость. — И здравствуйте!

Я был настолько счастлив видеть своего старого друга, что, видимо, глупая улыбка таки наползла на мое лицо.

Чемоданников Павел Валентинович, 65 лет

Прозвища: Пашка, Чемодан, Завгар.

8-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Равнодушие.

Чемоданников с подозрением глянул на меня, но никак не прокомментировал.

— Хорошая сегодня парилка, — буднично заметил он, лишь бы поддержать разговор.

— Да, — согласился я. — А вы, наверное, не попали на первый алтайский пар? Что-то я вас не видел в парилке.

— Да вот только пришел и успел только разочек туда зайти, да и то ненадолго. Сердечко иногда пошаливает: то будто пропустит удар, то двинет лишний раз, как кулаком изнутри. Стараюсь не геройствовать — посижу пониже, окунусь, еще разок зайду. А не ходить — никак, потому что не могу отказать себе в этом удовольствии, — пояснил он и замолчал, так как в это время подошел официант, который принес мне стакан клюквенного морса, а ему — ядреного кваса.

— Ваше здоровье, — сказал Пашка, улыбнувшись, отсалютовал мне стаканом кваса и надолго припал к нему.

Я ответил тем же и начал пить морс. Вкуснейший из всех, что я когда-либо пробовал. Он особенно хорошо шел после парилки. Острая густая кислинка, в которой так сейчас нуждался мой измученный банными процедурами организм, мгновенно потушила тот пожар, который еще немножко тлел внутри меня. И я, отдуваясь, с облегчением откинулся на спинку диванчика.

Вот теперь воистину хорошо.

Но вот слова Пашки про «сердечко пошаливает» меня напрягли, и благо мне теперь Система заменяет результаты анализов.

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 37,1 °C, ЧСС 98 (нерегулярный), АД 145/92, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— частая мономорфная желудочковая экстрасистолия, эпизодами бигеминия, одиночные парные;

— артериальная гипертензия II ст., нелеченая;

— гиперхолестеринемия;

— хронический простатит, латентное обострение.

Читая, я хмурился все больше. Случай с Пашкой был самый что ни на есть классический — мужику за шестьдесят, всю жизнь он на работе и за рулем, давление никто никогда не мерил, кардиограмму делал последний раз, скорее всего, в прошлом веке. А ведь бигеминия, это когда нарушается сердечный ритм и при котором каждый второй удар является преждевременным, у Пашки дошла до того уровня, когда он начал ее чувствовать.

Такое важно не пускать на самотек, потому что это нынче успешно лечится. И даже если понадобится операция, та же катетерная абляция, то это малоинвазивная процедура, когда через сосуд, обычно в паху, в сердце проводят тонкий катетер. Врач находит участок, откуда идут неправильные электрические импульсы, и точечно «выключает» его. Обычно, радиочастотным нагревом или заморозкой.

Ну и простатит, но тут просто нужно к урологу, тот выявит причину воспаления и назначит лечение.

Нужно как-то донести это до Пашки, но как? Я для него никто, просто толстый голый мужик, которого он встретил в бане. С чего ему мне верить?

Тем временем Пашка сидел и рассматривал то зал, то окружающих людей, то потолок. Видно, что ему было ужасно скучно, а найти тему для разговора он не мог. Я тоже не мог: о чем можно разговаривать с якобы незнакомым человеком? Пашка же не знал, что я — это я.

Но это решаемо.

Я якобы удивленно посмотрел на него и спросил:

— Скажите, пожалуйста, вы, случайно, не Чемоданников?

— Чемоданников, — еще более удивленно сказал Пашка.

— Павел Валентинович?

— Ну да, а вы откуда меня знаете?

— Да вот присмотрелся и понял, что знаю вас. Представляете, я ученик Епиходова, Сергея Николаевича. Меня, кстати, тоже зовут Епиходов Сергей Николаевич, я его полный тезка. Сейчас работаю с его дочерью Марусей в его научной школе в НИИ нейрохирургии. Мы очень много с ним общались, и он мне когда-то даже показывал семейные фотографии. Я запомнил ваше лицо, ведь память у меня почти идеальная. Сергей Николаевич рассказывал, что вы Чемоданников, что у вас золотые руки, а жена у вас Симочка.

— Вот это да! — Челюсть у Чемоданникова буквально отпала. Он несколько мгновений изумленно пялился на меня, а затем опять жадно припал к стакану. — А что он еще говорил? И как это? Почему я тебя не знаю? — Он перешел сразу на ты. В этом был весь Пашка, который проработал всю жизнь завгаром и никогда не церемонился.

— Да, мы часто общались, когда он в Казань приезжал, — сказал я. — Я-то из Казани, работаю тоже нейрохирургом. А сейчас поступил в аспирантуру к профессору Терновскому.

— К Борьке? — удивленно сказал Пашка. — Ну, это вообще такое, даже кому скажи — не поверят. Расскажу вечером Симочке — она обалдеет.

Я улыбнулся:

— Да, жизнь такая непредсказуемая штука…

— Эх, был у меня такой дружаня хороший, Серега. Знаешь, мы с ним сколько в баню ходили! — сказал Пашка, ударившись в воспоминания. — И к нему на дачу в баню ездили, и к моему свояку. Он в деревне живет, у него хорошая баня по-черному. Но больше всего мы с ним любили ходить сюда, в Сандуны, только по воскресеньям. А сейчас в воскресенье я не могу: к нам гости должны приехать, вот Сима и отпустила меня во вторник. Ну, так получилось…

Он вздохнул и удрученно покачал головой:

— Короче, скажу так: очень жаль, что мой дружбан Серега так рано умер. Не должен был он умирать. Здоровый лоб, всегда занимался своим здоровьем, работал, жил на полную катушку — и тут на тебе! Какая-то хреновина в голове. И он согласился на эту долбаную операцию и уже из нее не вышел. А я считаю, не надо было ему идти под нож, — резко сказал Пашка и так сердито хлопнул стаканом по столу, что удар прозвучал глухо и часть кваса расплескалась.

Я кивнул, будучи абсолютно солидарен со старым другом. Мне теперь тоже казалось, что если бы я тогда не согласился на операцию, до сих пор жил бы спокойно.

Хотя с другой стороны — а почему я должен об этом жалеть? Ведь я попал в молодое тело и могу прожить вторую жизнь заново. Да еще у меня теперь есть волшебная Система. Ну остался бы я в прошлой жизни, сколько активной жизни мне оставалось? Ну, может, год, может, десять, но не больше. А так впереди еще как минимум лет сорок, а то и больше, нормальной, полноценной и, я надеюсь, счастливой жизни.

— И странно умер Серега, — сказал Пашка, выведя меня из задумчивости. Обнаружив во мне соратника своего друга, он начал изливать накипевшее. — Я же его тогда уговаривал. А все началось с того, когда он женился на этой сучке. Вот не надо было ему! Эта дрянь такая… Эх! У него ведь до Ирины была хорошая баба, Белла, прямо шик, а не баба. Золото! Ну так найди ты другую похожую. Там у него лаборантки были такие, что ух, — одна такая жопастенькая м-м-м… А зачем ему сдалась эта молодая вертихвостка? Ну вот и результат. Где теперь Сергуня? Нету его. Зато эта тварь теперь как королева в его квартире, все ей досталось, и на все его счета она наложила лапу. Надюха говорила, детям его вообще ничего не перепало. Представляешь, вообще ничего. Как он мог ни завещания не написать, ничего… — все ворчал и ворчал Пашка.

Я слушал его, и на сердце становилось все тяжелей и тяжелей. Вся та легкость, которую принесло первое банное парение, начала уходить, и я понимал, что да, накосячил в прошлой жизни по-крупному. Но ничего, я еще все изменю.

— И ты знаешь, — сказал вдруг Пашка, — когда началось расследование, приходили от адвоката мужики, я им все рассказал. А недавно мне сама Ирина вдруг позвонила и просила срочно встретиться, а я не стал. Не хочу. На хрен она мне нужна. Мерзкая баба, от нее можно ожидать всего…

Мы еще немного поговорили, дважды сходили вместе в парилку. Я все хотел расспросить его про обстоятельства смерти академика, но наобум брякать было неудобно.

В парилке Пашка действительно садился пониже, сидел недолго и выходил раньше других — без геройства, как и говорил.

Я наблюдал за его состоянием на всякий случай. Пульс у него возвращался к норме дольше, чем у мужиков рядом такого же возраста, и при контрастной купели проскакивали те самые перебои сердечного ритма.

Когда время вышло, я начал прощаться. И в последний момент, уже у выхода, решил, что добился достаточного доверия и можно сказать то, что хотел.

Остановившись, я сказал:

— Павел Валентинович, послушайте. Я вам одну вещь скажу, вы только не отмахивайтесь, потому что это серьезно.

— Слушаю, — кивнул он.

— Сходите к кардиологу. Не к терапевту в поликлинику, а к нормальному. Объясните, что чувствуете, как «сердце шалит». Попросите ЭКГ, эхо, и главное — Холтер на сутки. И биохимию пусть проверят вам: холестерин и глюкозу. Если в роду у мужиков были ранние инфаркты — обязательно скажите врачу. В баню ходите на здоровье, только без подвигов. На верхний полок не лезьте, между заходами отдыхайте подольше. И с кваса и пива переходите на травяной чаек, ту же ромашку или пустырник. Успокаивают. А кофе, если пьете, пока уберите, до приема у кардиолога.

— Да чего я туда попрусь? — отмахнулся Пашка. — Симочка тоже каждый день песни поет, мол, сходи да сходи. А зачем? Я свой организм лучше любого доктора знаю.

— Это и страшно, — сказал я. — Когда человек начинает чувствовать свое сердце регулярно, это уже сигнал. Такое часто заканчивается резко, без предупреждения, Павел Валентинович. Поэтому сделайте, что я вам сказал, прошу. Не бойтесь, ничего смертельного у вас не найдут, но пропишут то, что продлит вам жизнь на десятилетия.

Чемоданников внимательно посмотрел на меня и кивнул:

— Ладно. Сделаю, Сережа.

Мы обменялись контактами и договорились, что в следующий раз, когда соберемся попариться, помянем академика Епиходова.

А я развернулся и пошел в раздевалку, к своему шкафчику. И уже за несколько шагов до него услышал, как разрывается мой телефон. Но добежать не успел: пока дошел, пока открыл, звонок прекратился.

Я взглянул на экран и изумленно хмыкнул — четырнадцать пропущенных от Ирины.

Интересно, что от меня понадобилось бывшей жене?