Глава 7

Отложив меню, я еле сдержал ухмылку. Лысоткин внимательно смотрел на меня и ждал ответа на свои вполне недвусмысленные слова: я им нужен, они готовы взять меня в команду, а если откажусь, мне у них не защититься, и Терновский не поможет.

— Казимир Сигизмундович… — медленно заговорил я. — Вы серьезно?

— А ты как думал, парень? — покровительственно усмехнулся Лысоткин. — Чего думал, я тут буду тратить время на праздные беседы? Поверь мне, да и Роману Александровичу, есть как время провести помимо встреч с разными аспирантами.

— Особенно чужими, — добавил Михайленко, не сдержав сарказма.

— Вот именно! — сказал Лысоткин. — Так что да, Сергей, я с тобой говорю серьезно.

— То есть вы предлагаете мне бросить Бориса Альбертовича и перейти под ваше научное руководство?

— Я ничего тебе не предлагаю, — огрызнулся он. — Я тебе обрисовываю положение! Можешь ты это понять?

— Казимир Сигизмундович… — Михайленко пихнул его в плечо, и Лысоткин тут же сменил тон, заговорил мягче:

— Сергей, у Терновского ты не защитишься, потому что школа покойного академика Епиходова у нас на специальном контроле. У меня — защитишься. С хорошей публикацией, тремя статьями в Q1— Q2 и местом в моей лаборатории.

— И с нормальными соавторами, — добавил Михайленко, отпивая из бокала, а затем повторил: — С нормальными соавторами, Сергей. Не Терновским, которого за дурачка держат в нормальных академических кругах, и не со списанным стариком Петровым-Чхве.

— Сереж, ты подумай. — Ирина положила холеную ладонь, унизанную перстнями, рядом с моей на скатерть, не касаясь. — Ты же не дурак и видишь, что Казимир Сигизмундович и Роман Александрович раскрыли перед тобой все карты, что они откровенны!

«Как же, держи карман шире», — мысленно ухмыльнулся я, а вслух сказал:

— Хорошо. Роман Александрович, Казимир Сигизмундович… я подумаю. Это серьезный вопрос, не хочу решать на эмоциях.

— Молодец, — отпив вина, с высоты своего величия кивнул Лысоткин. — Думай, Сергей, думай, но ответ нужен завтра. Эта тема важна не только…

И тут я прям-таки почувствовал движение воздуха под столом. Лысоткин дернулся, побледнел, и заткнулся. Похоже, Михайленко пнул того под колено и перехватил слово:

— Тема эта очень важна, Сергей, и нельзя допустить, чтобы великое наследие нашего соратника и наставника Сергея Николаевича Епиходова было разбазарено всякими дилетантами и профанами от науки!

Сказано было хорошо, я оценил и целиком и полностью поддерживал. Разве что, относительно того, кто есть дилетанты, наши мнения кардинально расходились.

Тем временем к столу подошел официант и выставил на стол четыре широких тарелки с салатами из креветок, манго и зелени.

Лысоткин и Михайленко взялись за вилки и начали с аппетитом поглощать салаты. Ирина вяло повозила свой салат туда-сюда и снисходительно поклевала два кусочка манго. Я же не стал стесняться и быстро смолотил всю тарелку — после бани аппетит разыгрался зверский.

Однако краем глаза я продолжал отслеживать показания Системы. По Лысоткину эмпатический модуль показал удовлетворение, усилившееся чувство брезгливого превосходства (видимо, он ожидал от меня большего сопротивления) и легкое нетерпение. У Михайленко же на душе были тревога и собранность — то ли он подозревал меня в чем-то, то ли решил, что рано радоваться, ведь я еще не дал согласия, просто обещал подумать.

Пока ели салаты, разговор шел поверхностный и светский. Они делали вид, что искренне интересуются моей работой в Морках, а я делал вид, что искренне польщен вниманием и развернуто отвечал, не забыв упомянуть и Чепайкина с его калымом, и случай с безоаром у Настасьи Прохоровны Кужбаевой, семидесятивосьмилетней жительницы деревни Кужнур. В общем, старался соответствовать тому образу наивного сельского доктора, который эти трое нарисовали у себя в головах.

— Какие страсти у вас там кипят, — великодушно покачал головой Лысоткин. — И когда вы только время находите наукой заниматься?

— Ну так копеечку как-то зарабатывать надо, — делано опечаленно вздохнул я.

Тут снова подошел официант, на этот раз с горячим. Со стола убрали салатные тарелки и поставили три дорады на гриле: мне, Лысоткину и Михайленко, — а к рыбе принесли лимон и овощи на отдельных тарелочках.

Ирина от горячего отказалась еще на этапе заказа — явно берегла фигуру. Ну, или активно заменяла ужин вином, в котором она себе вообще не отказывала.

Тем временем официант долил Лысоткину вина, тот кивнул, отпил, а потом, глядя мне в глаза, многозначительно сказал:

— В нашем деле, Сергей, главное — все делать вовремя. Сергей Николаевич, царствие ему небесное, этого никогда не понимал. Кропотливо складывал все свои данные и наработки в папочки, флешечки, ждал чего-то. Чего ждал, спрашивается? Лучшей погоды? А наука — это спринт. Кто первый добежал, того и тапки.

— Казимир Сигизмундович, — мягко сказал Михайленко, многозначительно при этом крякнув, — давайте поедим. Рыба остывает.

Лысоткин не обратил внимания, призывая официанта долить ему вина, и я понял, что он пьян. Видимо, до момента предложения держался, а потом, когда решил, что самое важное уже сделано, расслабился.

— Вот у нас с Ромой такой случай был в прошлом году, — продолжил он. — Созрела одна важная тема.

— Казик, — мягко сказал Михайленко, но модуль показал, что тот здорово напрягся. — Ну не надо, зачем?

— Ой, да что он там поймет? — беспечно отмахнулся Лысоткин и, икнув, пригубил еще вина. — В общем, созрела тема у нас, Сергей. К августу — край, после ноября все бы развалилось или захапали бы другие. Если бы мы не успели в августе, все бы пропало, понимаешь? Там, наверху, ждать бы…

— Не слушай его! — зычно сказал мне Михайленко, широко улыбаясь. — Казик, не грузи Сережу ерундой, ему не до твоих скучных россказней!

Я медленно прожевал кусок рыбы. Август. Что случилось в августе?

В августе у меня должна была состояться очень важная встреча, касающаяся темы исследований по регенеративным технологиям в нейрохирургии. В перспективе под меня даже планировали открыть целый институт. Но что-то не срослось, сдвинулось по срокам, а я тогда, помню, просто пожал плечами. Я все равно не спешил, рассчитывая, что уж лет двадцать у меня впереди точно есть. Как говорится, ничто не предвещало…

Но это я. А вот что важного было у Лысоткина с Михайленко в августе? Лысоткин… Не помню, не интересовала меня его персона никоим образом тогда. А вот толстяк Михайленко, друг семьи, мой близкий, как я считал, соратник и, вот же забавно как вышло, большой поклонник литературы о попаданцах… Вот этот самый Михайленко подал заявку на патент на базе моих исследований, правда, зацепил не все, а только то, во что был посвящен: нейропротекторы в превентивной геронтологии. В августе. За два месяца до моей смерти…

— А что было в августе? — спросил я простодушно и для того, чтобы завуалировать вопрос, принялся аккуратно и усердно нарезать кусочек помидора.

Лысоткин уже открыл было рот, но Михайленко заткнул его, снова пнув под столом и быстро сказав:

— Да ерунда, Сережа, Казимир Сигизмундович сделал из мухи слона, — быстро сказал Михайленко. — Обычная научная бюрократия. Сами поймете, когда статью свою первую куда-нибудь подадите.

Поймете? Подадите? Толстяк сорвался на вы от волнения, уж я Михайленко хорошо знал, а потому все больше убеждался, что Лысоткин и правда проговорился.

— Понимаю, Роман Александрович, — кивнул я. — Сроки — это святое.

— Ну вот и я о чем! — снова улыбнулся Лысоткин.

Ирина положила вилку и провела пальцем по краю бокала, решив своим женским чутьем, что разговор подошел по краю и нужно разрядить обстановку.

— Казимир, Рома, можно сегодня без унылых лекций про вашу дурацкую науку? Разве нет других тем для разговора?

— Конечно, Ириша, — рассмеялся Лысоткин. — Конечно. Я уже все.

Разговор мгновенно сместился на институтские дела, Михайленко поделился со мной, «младшим товарищем», забавными случаями из своей хирургической практики, а я рассказал о парочке своих — уже из Серегиной жизни, и напряжение сошло на нет.

Тем более что и вино текло рекой — даже Михайленко выпил уже бокала четыре, и щеки у него горели, а на лбу выступила обильная испарина. Я машинально отметил: тахикардия, давление пляшет. По такому состоянию ему не вино хлестать, а полежать бы в покое…

— А ты почему не пьешь? — с подозрением спросил меня в какой-то момент Лысоткин. — Чего минералкой давишься?

— Так я это… — я сделал вид, что смутился. — Зашился я, Казимир Сигизмундович. Нельзя мне.

— Это правильно, — кивнул он и быстро зыркнул на Михайленко, — это ты молодец. Мне алкаш в аспирантах не нужен.

Однако важно было другое. И Лысоткин, и Михайленко постоянно меня прощупывали на две темы.

Во-первых, действительно ли я был так близок с академиком, особенно в плане совместных исследований, что я успешно подтвердил (разумеется!), выдав несколько интересно звучащих формулировок по антиэйдж-маркерам.

Во-вторых, они периодически крайне нелестно отзывались о Терновском, который якобы настолько присосался в своей карьере к Епиходову, что даже сделал предложение его дочери. При этом они постоянно отслеживали мою реакцию, а я, конечно, кивал, когда нужно, или неодобрительно качал головой. Им этого было достаточно, а более развернутое мое мнение по этому вопросу их не интересовало.

Наконец, я, по всей вероятности, прошел все проверки и отношение Лысоткина ко мне сменилось с «Враждебности» на просто «Неприязнь». Михайленко же я и вовсе очаровал так, что переключил его доминирующее отношение ко мне на «Заинтересованность». Ирина, видя, что я все-таки оказался не пустышкой, а вполне себе перспективным молодым ученым, сменила «Презрение» на «Симпатию».

«Первый этап внедрения можно назвать успешным», — подумал я. В конце концов, кто я для них? Вот именно. Нищий казанский врач, бывший алкоголик, которого зачем-то пригрел проныра Терновский. Чего меня опасаться? Тем более сейчас, когда я практически стал для них неопасным.

— Жалко Сергей Николаича, — вдруг сказал Михайленко и отправил кусочек деликатесной рыбки в рот. — Хороший был мужик. Двадцать лет с этой аневризмой ходил. — Он осекся, поправил себя и торопливо запил большим глотком вина. — Ну… условно двадцать. По картине похоже было. Такие вещи за месяц не вырастают.

Ирина сделала скорбное лицо, но фаланги пальцев у нее на бокале побелели, и я этого не пропустил.

— Плановое клипирование делали? — простодушно спросил я, зная ответ.

Речь шла о заранее запланированной операции, при которой на мой сосуд Михайленко должен был установить титановую клипсу, которая должна была выключить аневризму из кровотока.

— Делали, — кивнул он и печально развел руками. — Я и делал. Чисто, по протоколу. Стенка не выдержала.

— Такое бывает, — слишком трагично сказал Лысоткин и алчно присосался к бокалу с вином.

Бывает, ага. Плановое клипирование, опытный хирург, клиника Ройтберга, в конце концов, и «бывает». Ну-ну.

Я почувствовал, как у меня самого подскочило давление, и замедлил вдох на четыре, задержал на семь, выдохнул медленно, через полусжатые губы на восемь.

— Конечно, бывает, — сдержав эмоции, согласился я. — Не расстраивайтесь, Роман Александрович. Уверен, что вы сделали все, что было в ваших силах. Сергею Николаевичу просто не повезло.

— Так и есть, — кивнул Михайленко. — Иначе и не скажешь, Сережа, ведь сколько подобных операций я сделал? Рутина! И тут такое…

— Роман Александрович до сих пор не отошел, — сказала Ирина и взяла его за руку, лежавшую на столе.

— Ужасная утрата, — лицемерно проговорил Лысоткин.

Я тоже всхлипнул и выдавил:

— Именно Сергей Николаевич подтолкнул меня заниматься наукой… Если бы не он…

— Подтолкнул, — повторил Михайленко. — Сережа, Епиходов многих подтолкнул. Жаль только, что никого, кроме нас с Казиком, не дотолкал, потому что не успел. Дурака Борьку, конечно, мы не считаем, бездарь он. И аферист.

Минут десять они обсуждали всех, к чьей научной карьере я приложил руку, включая очень завидующую мне сейчас Ладу Горобец, а потом замолчали. И тогда я решил осторожно вернуться к интересовавшей меня теме.

— Роман Александрович, — сказал я. — А давление у академика последние месяцы каким было? Скакало?

— Скакало, — кивнул Михайленко не задумываясь и соврал: — Ирина говорила, под двести бывало. Витаминки ему какие-то прописали. Что-то общеукрепляющее: мультивитамины, магний, калий, что-то такое.

Не было у меня такого давления никогда. Но про «витаминки» я помнил. Не только те, что перечислил Михайленко, их я и сам всегда принимал, так как это важные электролиты в любом возрасте. Но было еще кое-что. Ирина, помнится, расхваливала какие-то антиэйдж БАДы, и я их тоже пил, потому что состав был вполне достойный: никотинамид рибозид, глицин, таурин, спермидин, ресвератрол, кверцетин, сульфорафан, коэнзим Q10, астаксантин, лютеин и зеаксантин. Все это в той или иной мере современная наука рассматривает в контексте старения, здоровья митохондрий, воспаления и клеточного стресса.

— А что за витаминки конкретно, не помните? — спросил я у Ирины, решив до конца выяснить, стоит ли копать в этом направлении.

— Японские какие-то, против старения, — небрежно пожала плечами Ирина. — Да они всегда на столе стояли у солонки с перечницей. Я Сереже просто напоминала, чтобы он не забывал их по утрам за завтраком принимать.

— За завтраком, — повторил я. — Понятно.

Все было почти правдой, кроме одного. Эти БАДы она чуть ли не заставляла меня пить, начиная с августа, а если я забывал, приносила в постель и пичкала. Я, помнится, даже гордился этим, списывал на ее заботу обо мне… А тут «просто напоминала»… Не хочет заострять на этом мое внимание?

— Сереж, а ты чего вдруг спросил? — насторожилась Ирина. Она слишком быстро улыбнулась, а эмпатический модуль показал волнение. Так что я отступил, хотя понимал, что именно в этом направлении и нужно рыть дальше.

— Извините, — сказал я. — Профдеформация. Когда мне рассказывают про чью-то смерть, начинаю интересоваться ее обстоятельствами. Я же наукой занимаюсь, мне интересны все причины смертности. Это плохо?

Она засмеялась, Лысоткин подхватил, и Михайленко выдавил из себя смешок. Я тоже улыбнулся.

— Это абсолютно нормально, Сережа, — сказала Ирина, расслабившись.

— Сразу видно настоящего ученого! — похвалил меня Михайленко одобрительно-фальшивым голосом.

А Лысоткин, разглядывая бокал вина на просвет, задумчиво сказал:

— В таких делах главное не грубить. Организм сам все делает, если его правильно подтолкнуть.

Это он сказал как бы между прочим, но прозвучало двусмысленно. Ирина посмотрела на него удивленно.

— Казимир Сигизмундович… — сказала она.

— Да что я такого сказал? — Лысоткин махнул рукой. — Я в общем смысле. Давление у всех скачет, особенно после шестидесяти. Возраст, сосуды, осенняя хандра, стресс — собери все в одно, и может унести человека.

— Правильно подтолкнуть организм… — задумчиво повторил я. — Интересная формулировка. Очень верная. Как подтолкнешь, туда и направится.

— Казик образно, — прогудел Михайленко. — У людей в возрасте все и так на грани, любая мелочь срабатывает. Стресс, погода, переутомление. У Сергея Николаича последние месяцы было все сразу.

Стресс… Был стресс, конечно, куда без него, если ты много работаешь и каждый день оперируешь, дома капризная молодая жена, требующая внимания, а еще дети не хотят с тобой общаться. Не говоря уже о склоках в научных кругах, где своих подковерных игр всегда хватало. Но это все было привычно.

— Понимаешь, Сережа, — устало сказала Ирина, не отрывая глаз от бокала в руке. — Сергей Николаевич сильно страдал после смерти первой жены Беллы. Я всегда понимала, что он не будет любить меня так же, как ее. А тут еще дети от него отвернулись. У него сын в Чехии, тот вообще его проклял. Дочь Маруся, ну, ты ее знаешь… Та еще хуже себя повела. Все это раздирало его, и когда он уставший приходил домой… срывался на мне. Так что, даже если бы он не пошел на операцию… если бы еще пару месяцев так пожил, он бы и без аневризмы лопнул.

Ирина, конечно, сильно преувеличивала. Я никогда не повышал на нее голос и уж тем более не поднимал руку. Но, бывало, когда сильно уставал после работы, просто просил оставить меня в одиночестве. Возможно, в глазах молодой женщины, дожидавшейся мужа с работы, это выглядело как «срывался на мне». Но я просто желал в такие моменты немного покоя, чтобы дать утомленному мозгу передышку.

В этот момент Ирина отставила бокал, положила локти на стол и спрятала лицо в ладонях. Эмпатический модуль подтвердил, что она не играет и искренне жалеет покойного мужа, то есть меня, и это был первый ее живой жест за вечер. И первый момент, когда я ее против собственной воли на секунду тоже пожалел.

— Понимаю, Ирина Павловна, — сказал я. — Сочувствую вам.

— Спасибо. — Она кивнула.

Я взял свой стакан и сделал глоток минералки, после чего копнул в другую сторону:

— Слушайте, Роман Александрович… Казимир Сигизмундович… А что вообще от меня нужно? По-честному. Я, конечно, подумаю еще про то, чтобы перейти под ваше научное руководство, но вы же не только за этим меня пригласили.

Ирина заливисто рассмеялась.

— Сереж, ну ты и жук! А не такой простой, оказывается!

Лысоткин подмигнул ей и повернулся ко мне.

— Молодец, парень, — сказал он. — Прямо, в лоб и по делу. Что ж, по делу так по делу. Видишь ли, Сергей Николаевич Епиходов всю жизнь работал как старая школа: часть данных в институте, часть дома, часть разбросана по ученикам в каких-то полевых дневниках и лабораторных журналах. Тебе, как ученику, он тоже что-то передал, ты же показывал накануне на совете по Кабановичу? Ну вот, подозреваем, что ты не все показал, что у тебя есть и еще данные и идеи, так? Да ты и сегодня нам это подтвердил. Но самому тебе не пробиться, а Терновский дурак, у него много врагов. С нами у тебя, Сережа, большой шанс вознестись быстро и надежно. С Борькой — хрена лысого. Я доступно изъясняюсь?

— То есть вам нужны эти материалы?

— Нам нужны, Сережа, нам, — вальяжно поправил меня Михайленко.

— Материалы есть, — сказал я. — Но не в Москве.

— Где? — мгновенно спросил Лысоткин.

— В надежном месте. Казимир Сигизмундович, я не идиот. Отдам вам материалы, и на фиг я вам не сдался. Все, что вас интересует, находится здесь, — сказал я, показав на свою голову, и посмотрел Лысоткину в глаза.

На секунду там вспыхнуло что-то, что эмпатический модуль обозначил коротко: злобную алчность. И вот это меня заинтересовало больше всего. Лысоткин и Михайленко неизменно демонстрировали, что у них ассоциируется с моими данными: власть, могущество и богатство. Похоже, за пару часов за столом с ними я выяснил больше, чем ребята Караянниса за месяц.

— Хорошо, Сережа, — медленно сказал Лысоткин. — Мы это уважаем. Когда у нас будет договоренность, мы поработаем вместе. Соавторство, доли, все по-человечески, по-людски.

— Все будет как полагается, — добавил Михайленко, не уточнив, как именно, по его разумению, полагается.

— Должность, — начал я перечислять свои условия. — Соавторство в статьях и публикация их в ведущих научных журналах. Помощь в написании и проталкивании через ученый совет моей монографии. Участие в зарубежных экспедициях. Стажировка за границей. Защита кандидатской. Деньги. Жилплощадь в Москве. Работа в хорошей клинике.

— Все устроим, — торопливо кивнул Михайленко, чем окончательно подтвердил, что в их связке именно он тот, кто принимает решения.

— Я подумаю, — сказал я.

— Думай, — опять кивнул Михайленко. — Только недолго… Завтра желательно дай какой-то ответ, а непосредственно двигаться начнем уже после Нового года.

— Хорошо, — сказал я.

— Ну ладно, ребята, — сказал толстяк, поднимаясь. — У меня завтра с утра плановая операция, так что я поехал. Казик, тебя подвезти?

Лысоткин кивнул и ухмыльнулся.

— До Кутузовского, Рома.

Ух ты… Лысоткин жил в другом месте, это я знал точно. Значит, жаждал продолжения банкета… Хм… Может, у него там любовница?

Тем временем Михайленко махнул официанту, что-то шепнул и не глядя расплатился картой.

— Сережа, — сказал Лысоткин, поднимаясь и крепко хлопая меня по плечу. — Поверь, такие двери открываются за жизнь один раз. Я тебе не угрожаю, ты не подумай. Я просто говорю как есть.

— Понимаю, — сказал я. — Спасибо за ужин.

— Это Роману Александровичу спасибо, — усмехнулся Лысоткин. — Он сегодня щедрый.

Михайленко надел пальто, которое подал ему официант, поправил воротник. Потом подошел ко мне, наклонился и тихо сказал:

— Сергей, у меня такое ощущение, что я тебя знаю гораздо дольше. Где я тебя мог видеть?

— По телевизору?

— Ты про то ток-шоу? Не, я о другом. У меня ощущение, что я тебя очень давно знаю.

— Мы с вами раньше точно не встречались, Роман Александрович, — сказал я. — Я до этого года из Казани вообще не высовывался. Ну разве что на конференции в Самаре дважды был. Но там она для молодых ученых, так что не знаю…

Он кивнул.

— Хорошо, — сказал он и ушел.

Лысоткин похлопал меня по плечу и двинулся за ним.

Мы с Ириной остались одни. Она сидела так, словно собиралась продолжить вечер. А я, сначала решив с ней распрощаться, вдруг передумал. Потому что по ней эмпатический модуль теперь выдавал кое-что новенькое.

Все тот же расчет по отношению ко мне, легкое удовольствие от приятного вечера и фоном кое-что еще.

Предвкушение.