Глава 13

Остановившись перед знакомой дверью кабинета Лысоткина, я на мгновение замер. Мстительная улыбка появилась у меня на лице, и потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки, согнать ее и изобразить зеленого, наивного аспиранта.

Аспиранта, который капитально накосячил с заданием научного руководителя, теперь не знает, что делать, и жутко боится. Но проклятая улыбка никак не хотела уходить. Да уж, не актер я, отнюдь не актер.

Не успел я сосредоточиться, как дверь передо мной резко распахнулась, и появился Лысоткин собственной персоной, вылупившийся на меня ошалелым, медленно наливающимся яростью взглядом.

— А, явился! — свирепо закричал он при виде меня, переходя на визг. — Тебе когда было сказано прийти⁈

Я пожал плечами и честно ответил примирительным тоном:

— Вчера.

— А сегодня какой день?

— Восьмое число, — дисциплинированно подсказал я.

— Да как ты посмел не выполнить мое задание⁈ — гневно рявкнул Лысоткин. — И почему?

— Потому что Терновский забрал меня к себе и дал свое задание, — ответил я и посмотрел на него честными-пречестными и крайне печальными от такой вселенской несправедливости глазами.

— Какое еще задание? — снова возмутился Лысоткин.

Дверь соседнего кабинета открылась, и оттуда выглянула Лада Георгиевна Горобец — дама, которая на прошлой научной конференции села на мое место. При виде меня она недовольно поджала узкие губы, густо навазюканные бордовой помадой, и неодобрительно покачала головой:

— Ох уж эти аспиранты, — ехидно выдавила из себя она. — Зря вы, Казимир Сигизмундович, забрали Епиходова к себе. Совершенно невоспитанный молодой человек, мне кажется, из него толку не будет. Только намаетесь.

При этих словах она демонстративно скривила нос и вернулась к себе в кабинет, громко захлопнув дверь. Лысоткин страдальчески поморщился и сказал:

— Заходи давай!

Пропустив меня в кабинет, он закрыл дверь и тут уже дал волю своему гневу. Он орал минут десять, а я, выслушивая поток отборной брани, грубых оскорблений, подозрений и прочей словесной ерунды — жесткий абьюз, после которого такой аспирант, как Елисей, точно пошел бы еще раз вешаться, — отстраненно смотрел на него и размышлял: боже, вот как люди меняются. Одних меняет власть, других — деньги. А вот что повлияло на самого Лысоткина, который, по сути, должен был посвятить свою жизнь спасению людей, лечению и науке? Вместо этого он стоит сейчас передо мной и изрыгает потоки отвратительной брани.

Если бы не прожил жизнь академика Епиходова и не был на несколько лет старше Лысоткина, я бы, наверное, вполне проникся всем этим. Испугался. И не знаю, вполне возможно, даже получил бы нервный срыв. Но опыта мне было не занимать, поэтому я, прищурившись, смотрел на «своего будущего научного руководителя» и терпеливо ждал, когда это все закончится.

Наконец он иссяк и воззрился на меня с немым изумлением, видя, что его вопли не произвели особого впечатления.

— Ты совсем тупой, Епиходов? — ошарашенно спросил он.

Я пожал плечами и ответил:

— Не знаю. Институт закончил с красным дипломом, школу — с золотой медалью, в аспирантуру тоже честно поступил. Не знаю, почему вы так решили.

— Я же тебе сказал принести данные! Прийти ко мне вчера! Ты почему не пришел? Какое задание мог тебе дать Терновский, что ты не выполнил мое? Ведь ты планируешь перейти ко мне.

Удивленно посмотрев на него, я сказал:

— Понимаете, я ведь еще к вам не перешел, официальной бумаги не было, поэтому на данный момент моим руководителем числится Борис Альбертович. И он не знает о том, что я планирую перейти к вам. Я ему не говорил. Ведь мы же так договаривались?

Лысоткин нехотя кивнул.

— Поэтому, когда он мне позвонил, велел приехать и делать то, что он скажет, у меня других вариантов не было.

— Что за задание он тебе дал? — зло прищурился Лысоткин.

— Сказал приехать к нему на дачу и чистить снег. Вот я и чистил.

— Охренеть! — охнул Лысоткин и от ошеломления плюхнулся на ближайший стул. — Да как же так?

— Да вот так. И что я сделаю?

— Ну, ничего себе Терновский дает, — покачал он головой. — Даже я себе такого не позволяю.

Я пожал плечами, ну, мол, типа каждый выбирает для себя.

— Хорошо, поехал ты к нему чистить снег. А почему мне не позвонил? — снова прищурился Лысоткин. — Почему ничего не сказал? Ведь я же людям обещал…

В этом месте он осекся, дернулся и поправил сам себя:

— Я ведь ожидал этих данных. Мне они нужны были, для того чтобы дальше работу проводить.

А я ответил:

— Понимаете, его дача находится в такой дыре, что там никакой связи нет, я просто не мог ни с телефона, ни через интернет никак об этом сообщить.

— А почему сразу, когда только выехал из дома, мне ничего не сказал?

— Да потому что думал, что он, как обычно, даст мне какую-то бумажку писать или что-то подобное, и на это уйдет полчаса или час, — развел руками я. — И зачем мне вас по ерунде дергать? Откуда я мог знать, что приеду в эту дыру, а он мне даст лопату и заставит махать ей почти сутки?

— Ты что, там всю деревню у него перекопал? — удивился он.

Я развел руками и немного даже закручинился.

— Ладно, а почему мне не прислал в электронном виде базу данных? — поджал губы Лысоткин, но говорил он уже менее сварливо.

— Ну, потому что не успел, — сказал я.

— Так база данных что, не готова? — насторожился Лысоткин.

— Ну почему же не готова? Я все приготовил, но только отправлять уже смысла не было. Я ее всю ночь до утра делал, только вернулся вот вчера вечером и за ночь успел.

— А, ну ладно тогда, — кивнул Лысоткин, даже не обратив внимания на мои слова, что я всю ночь не спал, и требовательно протянул руку. — Давай сюда.

Я дал ему флешку с поддельными данными, и он вставил ее в компьютер. Начал просматривать массивы и заговорил, бормоча себе под нос:

— О, отлично. О, и это неплохо. Да, да…

И так увлекся, что совершенно забыл о моем присутствии. А когда дошел до данных по маркерам старения, аж подпрыгнул от восторга:

— О, да это же то что надо! — закричал он, а потом осекся, увидев, что я сижу и слушаю, и сказал, для того чтобы отвести подозрение: — При нормальной обработке как раз пойдет в небольшие тезисы. Там есть одна второсортная конференция, будет проходить в марте в Саранске. И вот мы туда просто для количества тезисы и тиснем. Будем с тобой вдвоем соавторами. Зато как потом в отчете красиво все получится.

Судя по тому, как взгляд его стал маслянисто-бегающим, я понял, что Лысоткин сидит и нагло мне врет. Но я сделал придурковатый вид, кивнул и с восторгом сказал:

— Здорово, еще одни тезисы будут!

Лысоткин успокоился, видимо, понял, что я дурачок еще в этих вопросах и не понимаю ценности тех данных, которые сейчас на флешке, и сказал:

— Так, давай-ка сходи сейчас в библиотеку и возьми вот эти книги по маркерам старения. А потом придешь, и я тебе скажу, что дальше делать.

Деваться было некуда, потому что он явно меня отсылал из кабинета. Поэтому я вышел, как и в прошлый раз, обошел этот кабинет с другой стороны, где была небольшая каморка для айтишников, и принялся слушать, что же происходит внутри.

А происходило вот что. Лысоткин, как только я вышел из кабинета, сразу принялся звонить. Из разговора я ничего не понял, потому что говорил он негромко, но все-таки различил, как он сказал:

— Все у меня, завтра передам!

И еще что-то добавил, но я уже не разобрал.

Затем он, видимо, закончил разговор, потому что в кабинет вошла Горобец, и они принялись громко обсуждать Стефанию, ученого секретаря, которая в нарушение всех правил запланировала ученый совет на десятое января. Но они этого не позволят и добьются, чтобы совет собрался как положено, девятнадцатого. Они так увлеклись, громко обсуждая ее, директора и всех остальных, что я понял: больше мне здесь подслушивать нечего, и отправился, как и было велено, в библиотеку.

Пробыл я там совсем недолго, взял две книжки и сразу же вернулся обратно. К моему удивлению, в кабинете у Лысоткина сидел злой как черт Михайленко, и они активно что-то обсуждали. Насколько я понимаю, дело касалось так называемых моих данных, их явно делили, потому что при моем появлении замолчали и моментально перевели разговор на другую тему.

Я решил в очередной раз потроллить Михайленко. Изучив за это время Лысоткина, я прекрасно понимал, что он все данные партнеру стопроцентно никогда не покажет. Поэтому, когда Михайленко тоже попер было насчет того, что я вчера весь день прогулял и данных не принес, я пожал плечами и сказал простецким голосом:

— Почему же, Роман Александрович, принес я данные. Это распечатка электронного файла, что я отдал Казимиру Сигизмундовичу. Можете сами посмотреть.

И выложил перед Михайленко распечатку всех фейковых данных, которые на флешке дал Лысоткину. Пачка получилась толстая и внушительная. Лысоткин дернулся было, но Михайленко сразу же зарылся в листы. Наткнувшись на переделанные результаты по маркерам старения, он подпрыгнул, а затем гневно посмотрел на Лысоткина и, не выдержав, язвительно сказал:

— А вы что же, Казимир Сигизмундович, мне все данные не показали, а только некоторые и… не эти?

Лысоткин побагровел, его лицо пошло пятнами. Он бросил на меня злобный, многообещающий взгляд и процедил:

— Мы просто еще не успели дойти до тех данных, я собирался вам их показать.

— Ага, не успели, — не поверил ему Михайленко, а потом взорвался: — Это что же такое, а? Почему вы так себя ведете, а, Казимир Сигизмундович? Все основные дела делаю я, а вы себе только сливки забираете?

— Да какие там сливки? — начал было юлить Лысоткин, но толстяк Михайленко, как более молодой и сильный, толкнул его в грудь, и тот рухнул в кресло.

— Теорию сам хотел под своим именем выпустить! Данные забрать хотел! На конференции тоже без меня в соавторстве собрался выступать! — гнал на него и гнал Михайленко, вспоминая мнимые и настоящие обиды и косяки Лысоткина.

Тот поначалу пытался хоть как-то оправдаться, а потом под этим потоком, буквально лавиной обвинений съежился, заткнулся и только зло моргал глазками. Причем часть гневных взглядов были направлены не на Михайленко, а на меня.

Конечно, я понимал, кто настоящий виновник этого скандала и чего я добивался. Но, с другой стороны, ведь мог же Лысоткин вести себя по отношению хотя бы к своему подельнику честно? Однако я стоял и делал лучезарный вид, словно совершенно не понимаю, о чем идет речь.

Тем временем Михайленко так завелся, что совершенно перестал контролировать себя, и в потоке его гневных наездов промелькнуло «убрать старика Епиходова».

Блин, как же я в этот момент пожалел о том, что не додумался включить диктофон! Но кто бы мог подумать, что так случится. Я сделал вид, что не понял, а сам решил как-то раскрутить Михайленко в разговоре. Вопрос стоял только в том как. Ведь он практически признался в своей причастности к моей смерти, и одни боги знают, чего мне стоило сдержаться и не броситься на него, вырывая жидкие волосенки из плешивой головы.

В кабак его сводить, что ли?

Но как?

Пока они ссорились, я потихоньку выскользнул из кабинета. В задумчивости ходил по коридору, меряя его шагами, и размышлял, как бы мне пригласить Михайленко в кабак. Там его напоить и вытянуть информацию про то, как он убил меня в прошлой жизни. В то, что он добровольно пойдет со мной в бар и даст себя напоить, я не верил ни грамма. Как и в то, что дело можно как-то провернуть через Ирину. Прошлый раз показал, что у них тоже отношения не столь кристально чистые.

Так что же делать?

Раздумывая над этой ситуацией, я не нашел ничего лучшего, как опять пойти в библиотеку. Там сидела Галина Александровна. Когда я заходил за книгами двадцать минут назад, ее не было, а ее помощница, лопоухая Надежда, выдала мне искомое и записала все в картотеку. Я с ней даже двумя словами не перекинулся, кроме «здравствуйте», «спасибо» и «до свидания».

Сейчас же, к моему счастью, Галина Александровна обнаружилась на месте. Надюха глянула на меня и удивленно спросила:

— Вы еще хотели книги?

— Нет, — сказал я и пристально посмотрел на Галину Александровну. — Я хотел поговорить с вами, если можно, наедине.

Надюха покраснела и надулась, явно собираясь ответить что-то не сильно приятное. Галина Александровна, взглянув на меня, быстро сказала:

— Надежда, мы из архива не забрали еще четыре папки по статистике вакцинопрофилактики менингитов за последние двадцать лет. Вот тебе список. Будь добра, спустись в подвал и забери все эти папки, потому что завтра начнется суета, и нам уже будет не до этого.

Надюха поджала губы, посмотрела на меня недоброжелательно, сцапала список и пошла, куда ее послали, обиженно позвякивая связкой ключей. Мы же с Галиной Александровной остались наедине.

— Что случилось, Сережа? — озабоченно спросила она, заглядывая мне в глаза.

И я заговорил, понизив голос так, чтобы еле было слышно:

— Галина Александровна, понимаете, тут такое дело…

И рассказал ей о том, как меня Лысоткин пытается переманить, думая, что я храню данные академика Епиходова.

— И вот, послушайте, когда они ругались из-за этих данных, Михайленко ляпнул про то, что они «убрали старика Епиходова». Правда, вякнул он это очень невнятно. И теперь я окончательно уверен, что это они его убили.

Галина Александровна охнула и прижала ладони к губам. Да, женщинам обычно такое лучше не говорить, но я прекрасно знал эту старую кошелку еще с прошлой жизни. Знал, что это железная баба и ей можно, и даже нужно, говорить все. Лучше ей было сразу сказать, чем потом огрести. Поэтому я смотрел на нее и ждал, пока она придет в себя. Буквально через миг библиотекарша отмерла и спросила:

— Это точно?

— Точно, я это лично слышал. Но диктофон не мог при них включать.

— Так и что же делать? — Она посмотрела на меня, нимало не сомневаясь в том, что я говорю правду.

— Галина Александровна, — сказал я, — вы женщина мудрая и опытная, а я все-таки моложе вас. Ну, извините, я не в том плане, вы поняли. В общем, дайте мне совет. Я не знаю, как затащить Михайленко в кабак, чтобы напоить и поговорить с ним при включенном диктофоне. Он меня не любит, сами понимаете. Думаю, если хорошо его накачать, он все расскажет. А уже имея такие доказательства, можно его брать за горло.

— Да, Сережа, ты прав, — задумалась Галина Александровна, нервно побарабанив пальцами по столу.

Она вскочила, прошлась вокруг картотеки, почесала затылок, посмотрела в окно невидящим взглядом и вдруг, чуть ли не подпрыгнув, глянула на меня лучезарными глазами.

— Придумала! — обрадованно сказала она. — Я точно знаю, как это сделать.

— Как?

— Михайленко встречается… Точнее, я бы не сказала, что это он «встречается». В общем, у него связь с одной девочкой. Наверное, я не должна тебе об этом рассказывать.

Она прикусила губу, но затем решительно продолжила:

— Но здесь есть возможность одним ударом двух зайцев убить. Эта девочка — аспирантка, и она с ним встречаться не хочет. Но у нее выхода нет, он ее подловил на одной нехорошей ситуации, и теперь она с ним вынуждена… уже несколько раз хотела уходить из аспирантуры, но у нее тоже вариантов нет, потому что специализация такая, что работу найти потом будет сложно. А когда защитится, сможет преподавать нормально и выстроить свою жизнь. Да и девочка умная. Михайленко этим пользуется, но она его яро ненавидит.

Я, конечно, слушал Галину Александровну, хотя и не совсем понимал. С моей точки зрения, если тебе отвратителен человек, разворачивайся и уходи, пиши заявление в полицию. Но вот так переступать через себя, через свою жизнь… Однако не мне судить девочку и ее поступки. Поэтому я молча слушал, что дальше расскажет Галина Александровна.

А та продолжала:

— И эта девочка давно ищет способ отомстить Михайленко. Она с удовольствием это сделает, вытащит его в кабак и напоит.

— Вот только как ей его развести на разговор, не знаю, — задумался я и предложил: — А если я, например, с другой девочкой подсяду к ним за стол? Вроде как мы тоже были в кабаке и случайно увидели коллег? Мы еще выпьем, а потом эти девочки отпросятся попудрить носики и уйдут с концами, а я уже Михайленко дожму.

— Прекрасный вариант, — одобрила Галина Александровна. — Мне кажется, вполне может подойти.

Я облегченно улыбнулся и сказал:

— Осталось только уговорить девочку.

— Я возьму это на себя, — заверила она. — Сегодня вряд ли, она еще не приехала, а вот где-то завтра-послезавтра можно будет этот вопрос решить.

— Галина Александровна, я вам буду более чем признателен, — от чистого сердца сказал я. — Если получится вытянуть из Михайленко признание, это очень поможет наказать мерзавца.

— Сережа, — сказала мне Галина Александровна, — ты знаешь, ради того Сережи, моего друга, я готова на все. Мне очень жаль, что он так скоропостижно и несправедливо умер. И если получится вывести его убийц на чистую воду, я обязательно хочу в этом принять участие.

— Договорились, — обрадованно сказал я, и мы скрепили уговор крепким рукопожатием.