Глава 14

Сегодня с утра институт нейрохирургии прямо оглушил меня радостной послепраздничной суетой и многоголосым шумом.

По коридорам, ставшим в последние дни по случаю праздников практически безлюдными, туда-сюда сновали оживленные люди в белых халатах. Повсюду слышались разговоры и смех, в каждом углу что-то обсуждали. Отдельные группки коллег стояли то там, то тут, перекрывая движение, и поток людей рассекался об эти группки, а затем, обогнув их, сливался вновь и тек дальше.

Новогодние каникулы в этом году были не такими уж длинными, но десять дней — это, знаете ли, целая вечность. Теперь коллеги вновь встретились и живо обменивались новостями, хвастались, кто как отдохнул, делились свежими сплетнями и совершенно не обращали внимания на то, что рабочий день давно уже начался.

Вот седоусый профессор Петров-Чхве вышел из украшенного елочной гирляндой кабинета с развернутым журналом и что-то возмущенно выговаривал своим ассистентам, эмоционально кивая на страницы. А две лаборантки шушукались у окна, щедро заклеенного бумажными снежинками, обсуждая что-то свое, девичье.

Я шел среди этого человеческого научного потока наверх, намереваясь прежде всего заглянуть к аспирантам. Вчера, вернувшись из института, я сразу же позвонил Терновскому и в двух словах описал разговор с Лысоткиным. А также не удержался и посмеялся над тем, как я троллил Михайленко. На моего научрука этот рассказ произвел неизгладимое впечатление: он несколько минут совершенно непедагогично ржал, охая и аж захлебываясь от смеха.

Так что сегодня идти к нему я не планировал, а вот к аспирантам заглянуть было надо. И не столько потому, что я по ним соскучился или хотел пообсуждать какие-то вопросы, сколько для того, чтобы узнать, приехала ли Марина Носик. Я собирался поговорить с ней насчет похода в бар.

С недавних пор, когда в правом крыле начали делать ремонт, аспиранток с кафедры гнойной хирургии перевели в нашу комнату. Временно, конечно же. Но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное. И четыре девочки из этого отдела сидели теперь у нас. Свободных мест было всего два, мое и еще одно, так что ютились они в тесноте. Мое внезапное появление их отнюдь не обрадовало, и девочки, вдвоем занимавшие мой стол, явно напряглись.

Я вошел, приветственно кивнул всем и, обнаружив Носик за соседним столом, сказал:

— Отлично выглядишь, Марина.

Она с довольным видом зарделась, а я продолжил:

— Слушай, нам надо поговорить. Давай сходим кофе попьем? Угощу тебя капучино. Я помню, что ты его любишь.

Марина обрадовалась, вздернула нос и окинула всех триумфальным взглядом победительницы. Лиза Перепечкина отчетливо скрипнула зубами и, не удержавшись, сердито сказала:

— Я, между прочим, тоже хочу кофе.

— Пусть тебя вон Миша кофе угощает, — совершенно невоспитанно фыркнула Марина, торопливо подхватила меня под локоть и буквально уволокла в коридор.

— Ну, как дела? — спросила она, плотно закрыв дверь, и сразу пошла в наезд: — А почему ты меня не пригласил на новогодние праздники в санаторий?

Смотрела она на меня обиженно и требовательно. Я аж опешил от такого поворота.

— Марина, — как можно дипломатичнее сказал я, стараясь сдерживаться, — все, кто хотели приехать, приехали. Было довольно много народу. Я ведь, в принципе, никому не запрещаю, но специально никого не приглашал. Кроме своих родителей и Маруси Епиходовой с Терновским. Но они, сама понимаешь, в особой категории.

— Да? — уперла она руки в боки и посмотрела на меня пронзительным негодующим взглядом. — Говоришь, не приглашал? А Елисея не ты разве пригласил? Вот только давай честно!

— Ну, Марина, ты же сама понимаешь, что у Елисея были определенные обстоятельства, — развел руками я и, видя, что она не смягчается, все-таки не сдержался и добавил: — Думаю, что, если ты начнешь вешаться или пить горстями таблетки, я тебя тоже приглашу лично. Так что ты за это не переживай.

— Вот еще! — фыркнула Марина Носик и, как говорится, внезапно вытащила из рукава козырный туз. — А Диану ты что, разве не пригласил?

«О как, — подумал я. — Она уже и про Диану знает».

Но вслух сказал вежливо:

— Диана приехала сама.

— То есть ты ее никогда не приглашал, это она сама вдруг взяла и приехала без приглашения? Вот такая наглая и невоспитанная барышня, да? — снова прищурилась Носик.

— Марина, я действительно когда-то говорил, что она может приехать и место в санатории мы ей всегда найдем. Вот она и приехала. Насколько я понял, у них там то ли сокращение какое-то в больнице было, то ли еще что-то…

— Не сокращение! С нового года нашу девятую больницу закрыли, расформировали, — сердито фыркнула Носик. — А ты что, не в курсе?

Я ошеломленно покачал головой.

— Нет.

— И я теперь, между прочим, тоже безработная! — воскликнула Носик. — И кроме этой аспирантуры, у меня больше ничего и нет. А искать сейчас другую работу — ты сам понимаешь, сколько народа вышвырнули на улицу. И более опытные специалисты, чем я, сейчас мечутся, ищут хоть какие-то вакансии по всей Казани.

Она скорбно поджала губы, а я удивился. Что-то она переигрывает. Уж кто-кто, а врачи сейчас без работы не сидят. Но спорить не стал.

— Мог бы и меня в санаторий пригласить, на работу устроить, — заявила Марина. — Тем более, говорят, ты этого Елисея директором там поставил?

— Каким еще директором? — удивился я. — Елисей хочет работать в доме престарелых. Но поверь, там не такая уж большая зарплата или какая-то великая карьера. Просто ему хотелось помогать одиноким и обездоленным старикам. Я даже не думал, что тебе интересно такое. И еще он подрабатывать будет по плавающему графику в амбулатории, в деревне Чукша. Ты знаешь, как выглядит деревенская амбулатория? Это вагончик такой с парой кабинетиков. И все. А в деревне десятка полтора домиков и людей человек двадцать пять. Ты в такое место хочешь? Так я могу тебя туда устроить. Без проблем.

— Нет, мне такое точно не интересно, — скривилась она и тут же чуть не подпрыгнула. — А ведь у тебя место заместителя в санатории вакантно?

— Там уже работает Александра Ивановна, — пояснил я. — Это бывший главврач моркинской районной больницы, человек с большим опытом и хороший иглорефлексотерапевт. Она перешла в санаторий, потому что на пенсию выходит. И сейчас полностью всю медицинскую часть тянет на себе. Сама все курирует. Она для меня находка, потому что взяла на себя еще и всю отчетность.

— А у нее заместитель есть?

— Есть, — вздохнул я. — Самарцев Николай Борисович, опытный анестезиолог с многолетним стажем. Он тоже вышел на пенсию и сейчас работает в санатории.

— Я смотрю, ты всех пенсионеров вокруг себя собрал, — недовольно хмыкнула она. — Молодежи места нет!

Лицо ее покраснело и скривилось, казалось, она вот-вот расплачется.

После такого разговора и нелепых наездов мне совершенно перехотелось приглашать ее в бар. Я посмотрел на Марину и тихо сказал:

— Ладно.

Затем развернулся, подошел к кофемашине, взял стаканчик капучино, вернулся и протянул ей:

— Держи!

— Подожди, — оторопело сказала Марина, машинально принимая стаканчик. — А ты что же, кофе со мной пить не будешь?

— Что-то я перехотел, — буркнул я и вернулся обратно в аспирантскую.

Марина осталась в коридоре со стаканчиком в руках, возмущенно бормоча что-то себе под нос, но я ее уже не слушал.

Да уж, сильно она изменилась, и вот этих изменений я никак не мог понять. Что с ней произошло? И почему она себя так со мной ведет? Или она теперь со всеми так?

Но я не стал загружаться этим вопросом, просто пожал плечами и подумал, что лишь бы не проболталась, как тырила для меня из кабинета Борьки Терновского тот самый доклад. Хотя, с другой стороны, что она может сказать? Ну, тырила, так ведь не докажет, что это я ее отправил. Теоретически я могу заявить, что вообще не в курсе. Но это на крайний случай, если вдруг она захочет меня шантажировать и что-то вымогать. Очень надеюсь, что до этого не дойдет.

В коридоре я практически нос к носу столкнулся с Михайленко. У меня даже такое впечатление почему-то создалось, что он меня ждал. Сразу заулыбался, и эта улыбка мне совершенно не понравилась.

— А, Сергей! — радушно воскликнул он. — Как дела? Как настроение?

Не знаю почему, но от этого вопроса я поежился. Какое-то интуитивное ощущение, что ли.

— Хорошо, — ответил я. — А у вас как дела?

Он, продолжая широко и радостно улыбаться, отмахнулся и ушел по коридору, что-то насвистывая себе под нос. А я, недоумевая, вернулся к аспирантам. Они как раз обсуждали новую статью одного из наших сокурсников, который занимался последствиями менингитов, — публикация вышла в высокорейтинговом журнале, и теперь все ему завидовали. Парни так заспорили, что даже не обратили внимания, как я зашел.

Зато Лиза Перепечкина обернулась сразу.

Я посмотрел на нее. После праздников она выглядела еще более непритязательно, чем обычно. Старый растянутый свитер тускло-сероватой расцветки совершенно ей не шел. Прическа некрасивая и немодная, никакой косметики на лице, и тусклый свет кабинета делал его еще более бледным, даже каким-то желтоватым. И без того тонкие черты заострились еще сильнее. Когда она встала поднять упавший со стола карандаш, длинная балахонистая юбка черного цвета дополнительного очарования ей тоже не придала.

Ну и как я возьму такую с собой в бар? Это все будет выглядеть отнюдь не але в глазах Михайленко. Поверит ли мне он, что у меня свидание с Перепечкиной?

С другой стороны, Марина — вариант тоже так себе. Тем более Лысоткин имеет к ней свой сердечный интерес. И если я с Мариной появлюсь в баре, то тот же Михайленко об этом растреплет, и непонятно, как Лысоткин отреагирует. А мне еще надо хотя бы недели полторы продержаться, изображая готовность стать его аспирантом, и за это время все дело грамотно разрулить.

Поэтому, окончательно отмахнувшись от кандидатуры Марины Носик, я решительно сказал Перепечкиной:

— Лиза, нам с тобой надо поговорить.

— Ну, ты даешь, Епиходов! — заржал Артур. — Не успел с утра появиться, а уже всех баб куда-то водишь, и со всеми тебе надо срочно и наедине поговорить. Ты бы женился уже, что ли!

Его немудреную шутку поддержали все, и комнату накрыл громкий ржач аспирантов. Я посмотрел на Артура и ответил ему в тон, шутливо:

— Так для того и выбираю.

— Пошли, Сережа, — решительно прервала обмен шутками Лиза, явно обрадованная моей просьбой и вниманием.

Мы вышли в коридор, и я ей сказал:

— Слушай, Лиза, у меня к тебе такой личный вопрос. Не хочешь сходить со мной в бар, пива попить?

Глаза у Перепечкиной стали по пять копеек. Она явно обалдела.

— Ну, я не пью пиво, — расстроенно сказала она, но потом сразу взяла себя в руки. — В смысле, я не очень люблю пиво. Оно невкусное.

— Это не имеет никакого значения, — попытался успокоить и уговорить ее я. — Значит, будешь пить не пиво, а, к примеру, вино, или возьмем тебе ром с колой, или еще какой-то коктейль. Так что, пошли?

— Пошли, — сказала Лиза и тут же, спохватившись, растерянно добавила: — Но сегодня я, наверное, не смогу.

— Не сегодня. На днях. Я скажу когда. Просто будь готова, когда я тебе маякну. Это может быть быстро.

— А почему так срочно? — удивилась она.

— Пока это большой-большой секрет, но я тебе потом обязательно все расскажу. Только никому не говори, — напустил я на себя загадочный вид.

— А какая там форма одежды? — растерянно спросила она, переваривая информацию. — Сережа, ты пойми, я вовсе не завсегдатай подобных заведений, и понятия не имею, как туда люди одеваются.

— Да боже мой, Лиза, это же бар! — воскликнул я. — Туда кто что хочет, то и надевает! — Глянув с сомнением на ее мешковатый прикид, я все же посоветовал: — Ну надень что-то… более современное… джинсы, например.

— Хорошо, — вздохнула Лиза.

Удовлетворившись ее согласием, я вернулся обратно в аспирантскую комнату. И там мы с Мишей начали обсуждать кандидатский минимум и решать, где брать правильные тексты для английского языка согласно последним требованиям.

И в этот момент зашел Петр Кондратов. Он тоже был аспирантом Терновского, но уже заканчивал аспирантуру и собирался выходить на предзащиту весной. Прямо с порога, не здороваясь ни с кем, он смерил меня презрительным взглядом и хмуро процедил:

— Ага, Епиходов. А ну-ка, ну-ка, расскажи-ка нам, как это ты подставил Ротоноса? Как довел его почти до самоубийства? И как это ты теперь, когда его вышибли из аспирантуры, сам идешь на его место к Лысоткину?

В комнате моментально воцарилась мертвая тишина. Все смотрели на меня квадратными от удивления глазами.

— Пётр, а тебе это кто рассказал? — поинтересовался я.

— Да весь институт знает! — пафосно заявил он.

— Ну-ну… — хмыкнул я.

Кто мог слить эту информацию, да еще так перекрутить ее?

А Петр тем временем продолжил нагнетать:

— Вот скажи, Епиходов, что тебе Ротонос сделал? Он же ходил за тобой как собачонка, восхищался, всем говорил: «Ах, посмотрите, какой этот Епиходов супер-пупер». А ты, оказывается, сука еще та. И Бориса нашего подставить решил. Он ведь тебя без экзаменов в аспирантуру взял, это я теперь точно знаю! А ты его так кинул и с его наработками уходишь к Лысоткину!

В комнате мгновенно все зашумели, загалдели, в меня посыпались обвинения:

— Ну ты козел!

— Да ты вообще додумался, Епиходов!

— Да как ты мог?

— Это просто не мужской поступок!

Кричали, впрочем, не все. Миша, с которым мы только что мирно выясняли, где брать тексты по английскому, в общий хор не полез, а сидел у своего окна за геранью и не поднимал глаз от раскрытой тетради.

Как ни крути, все предъявленные Петром обвинения были абсолютной правдой. И Елисей пострадал из-за меня. И на его место я иду. И меняю Терновского на Лысоткина.

А отвечать мне было нечего — во всяком случае, ничего такого, что можно произнести вслух в этой комнате. Начни я оправдываться, и Лысоткину тут же доложат, что аспирант Епиходов оправдывался и путался в показаниях. Так что я молчал.

Время все расставит по своим местам.

Все орали и шумели, а Лиза Перепечкина смотрела на меня полными слез глазами. А потом сказала:

— Ты знаешь, Сережа, я, наверное, не смогу с тобой пойти…

Она вспыхнула и пробормотала:

— Мне надо готовиться к кандидатскому минимуму… Извини…

И торопливо отвела взгляд.

«О как», — подумал я.

Оставаться в комнате аспирантов стало невыносимо. Я прямо кожей ощущал возникшее напряжение, а потому, не дожидаясь, пока они меня бить начнут, я развернулся и вышел.

Уже там обернулся: Миша поймал мой взгляд и чуть заметно пожал плечами, а потом опять уткнулся в свою тетрадь. Ни слова он так и не сказал, но и в общий хор обвинителей не полез. Значит, хотя бы один человек в этой комнате умеет думать своей головой. Пригодится.

Потом я блуждал по коридорам института, и вся эта милая суета не казалась мне такой уж милой. То тут, то там я ловил на себе взгляды, весьма далекие от приветливости и дружелюбия.

Свернув за угол, я столкнулся с одним из аспирантов, с которым мы, в принципе, всегда нормально общались. Я ему кивнул, улыбнулся и поздоровался, а он отвернулся и не ответил ни слова.

«Ну, блин, — подумал я. — Найду, кто пустил эту утку, — урою».

Находиться в институте стало отчаянно некомфортно. Лысоткина не было, а к Терновскому идти сейчас палевно. Поэтому я развернулся и потопал вниз, решив, что займусь пока своими делами. Надо было еще навестить Ивана, помощника Караянниса, да и позвонить Ирине, выяснить, чего она там затихла.

Ну, в общем, дел хватало.

Я спустился вниз, в гардеробную, оделся и вышел в вестибюль. Там сидела давешняя вахтерша, которую я на днях угощал тети-Ниниными блинчиками.

— Здравствуйте! — улыбнулся я ей, хотя на душе скребли кошки. — С прошедшими праздниками вас. Хотя Старый Новый год еще будет.

Однако при виде меня она закаменела лицом и сказала, чеканя каждое слово:

— Слушай, Епиходов. Спасибо тебе, конечно, за блинчики. — И вернула мне судочек. — Но ты больше так не делай. Я от тебя теперь больше ничего не приму. Елисей был хороший парень, хоть и дурак.

И отвернулась.

Улыбка медленно стекла с моего лица. Я забрал судочек и с тяжелой душой покинул институт нейрохирургии.

А на крыльце снова увидел серую машину. Я не большой знаток современных марок, но эта уже настолько примелькалась, что запомнилась. Китайский кроссовер «Хавал».

Я нахмурился и направился прямо к машине, намереваясь с помощью Системы выяснить, кто там за мной следит.

Но не успел. Как только в машине поняли, что я иду к ним, водитель газанул и рванул прочь.

Так, с меня хватит этого дерьма. Пора звонить Владимиру.