Глава 15

Владимиру Николаевичу Безрукову я позвонил прямо с институтского крыльца, объяснил, что нахожусь в Москве и который день вижу за собой слежку. Подумав, он назначил время встречи на семь вечера, сказав, что за мной заедет машина, а до тех пор мне лучше не высовываться из дома.

Так что до вечера я просидел в пустой квартире Алены Петровны в самом поганом настроении и все это время ловил себя на том, что вся эта возня вокруг моего «наследия» изрядно напрягает.

Ровно в назначенное время во двор вкатилась черная бэха с тонировкой.

Водитель с неприметным лицом вышел, открыл мне заднюю дверь, а потом отошел к решетке ограды и закурил там, встав так, чтобы видеть и нас, и двор. В подлокотнике, как и в прошлый раз, стоял термос, в котором, по всей вероятности, был заваренный женой пустырник. Его настой хорошо успокаивает нервную систему и сердце, а Владимиру после инфаркта сам бог велел лишний раз не тревожиться.

— Здравствуй, Сергей, — поприветствовал он, когда я сел рядом. — Долгий разговор, как думаешь? Если так, давай покатаемся?

— Думаю, долгий, — сказал я. — Давайте покатаемся.

— Понял.

Он позвал водителя, и тот, аккуратно выехав со двора, повез нас кругами по вечерней Москве.

Владимир с нашей последней встречи никак не изменился, разве что оделся теплее да седую стрижку укоротил. Я проверил его здоровье и ничего критичного не обнаружил. Потом по привычке попробовал считать его эмпатическим модулем и получил то же, что в прошлый раз. Ровный фон и ни одной эмоции, потому что человек просто работал. Где-то на заднем плане в нем были отголоски признательности за спасение. Ну да, такие люди добро не забывают.

— Ну так что у тебя? — спросил он без предисловий.

— Много чего на самом деле, Владимир Николаевич. Я вас не беспокоил, потому что думал, что сам разберусь. Но вот уже который день за мной следит какая-то серая машина марки «Хавал», — начал я, стараясь говорить максимально лаконично. — Пасла меня у института и дежурила под окнами на Таганке. А сегодня тот же самый «Хавал» стоял у институтского крыльца. Я пошел к нему разобраться, и он резко сорвался с места.

— Номер помнишь? — жестом остановив мою речь, спросил он.

— Конечно, — кивнул я и продиктовал.

Владимир записал его и убрал блокнот в карман.

— С машиной разберемся. Не думаю, что это кто-то серьезный, дилетанты. Что-то еще?

— Да. Позавчера приходил какой-то самозванец, назвался Александром Епиходовым, сыном академика, причем приплел еще и то, что он единственный родственник хозяйки. Может, аферист какой-то квартирный, черный риэлтор? Хозяйка квартиры — старая женщина, вдова. Семьи нет.

— А кто она? — спросил он. — Какое отношение имеет к тебе, Сергей?

Я рассказал об Алене Петровне, ее муже Вадиме и их отношениях со мной-академиком, умолчав о формуле в малахитовых шахматах.

— Вот это уже интересно, но, как и с той машиной, выглядит по-дилетантски. Они даже не выяснили, что в квартире кто-то есть? Так, ладно, опиши самозванца, — потребовал он и, выслушав, заметил ровно: — Нет, Сергей, это не квартирный аферист. Квартирный аферист не знал бы, как зовут сына академика, да и не стал бы его приплетать, связь совсем не очевидная. Зато очевидно то, что к легенде люди готовились и в квартиру этой твоей Алены Петровны пытались проникнуть не просто так. Давай дальше.

— Дальше Лысоткин. Казимир Сигизмундович выдернул меня из Морков, с каникул, велел срочно привезти архив академика к девяти утра. Когда я приехал, при мне ему позвонили. Он прикрыл трубку рукой и сказал что-то вроде: «Да, все нормально, завтра все будет у меня». А потом покосился на меня, чтобы я не слушал. Думаю, речь шла об архиве и данных Сергея Николаевича.

— Торопили, понятно, — обронил Владимир. — Они там сейчас все торопятся, потому что первый скоро вызовет для доклада.

— Видимо. Вчера утром я отнес ему архив. Какой именно, расскажу отдельно, там своя история…

— Отдал пустышку? — спросил он.

— Именно, — улыбнулся я, — но очень правдоподобную. Он при мне полез в файлы, дошел до биомаркеров старения, чуть не подпрыгнул, а потом начал врать мне про тезисы для второсортной конференции в Саранске. И проболтался второй раз. Начал выговаривать, почему я не позвонил и не предупредил, и ляпнул, что он, мол, каким-то людям обещал… Осекся, понятно, и поправился, мол, ожидал данных для работы.

— Каким-то людям, — понятливо хмыкнул Владимир. — Ну-ну.

— А как только я вышел из кабинета, он сразу же позвонил кому-то и доложил, что все у него и завтра он все передаст. Это было вчера. Значит, сегодня, пока мы с вами тут сидим, архив, скорее всего, уже у того, кто его торопил.

— Значит, уже передал, — буднично согласился он. — Дальше.

— Теперь про Михайленко. Вчера они с Лысоткиным сцепились между собой. Я намеренно отдал Роману Александровичу распечатку того же архива. Тот увидел, что партнер показал ему не все, и полез на Лысоткина. Ну, потолкались они, да. Михайленко пихнул Лысоткина в грудь, перечислил все обиды. И вот что важно…

Я запнулся, потом что в этот момент эмпатический модуль показал, что интерес Владимира к разговору резко вырос.

— Что?

— В этом потоке у него проскочило «убрать старика Епиходова». Сказано было невнятно, в пылу ссоры, но я стоял рядом и все слышал.

— Диктофон не догадался включить? — спросил Владимир.

— Не догадался, — признался я. — Кто же знал, что они при мне передерутся.

— Запомни на будущее: с этими людьми, да и вообще в этом институте, у тебя диктофон должен быть включен всегда, — велел он. — Что еще?

— А еще сегодня с утра по институту пошел слух, будто я подставил бывшего аспиранта Лысоткина, Елисея Ротоноса, довел его до петли, а теперь занимаю освободившееся место. И заодно кидаю Терновского, ухожу от него с его наработками. При том что Елисей сейчас работает со мной в Морках, а Терновский в курсе ситуации с Лысоткиным и помогает мне разоблачить гада.

— Кто пустил слух, выяснил? — спросил Владимир.

— Не знаю, — развел руками я. — Мне это высказал в лицо один из аспирантов Терновского при всей группе, после чего со мной перестали здороваться. Даже вахтерша дала понять, что больше меня знать не хочет. Судя по поведению Михайленко, скорее всего, он. Намеренно, чтобы отрезать мне пути отступления.

— Я тебя верно понял, по существу слух врет? — уточнил он.

Тут я, признаться, замялся.

— По существу все правда, — ответил я. — Кроме того, ради чего я это делаю. А ради чего, я там объяснить никому не могу, потому что иначе Лысоткин все поймет.

— Вот потому слух и запустили, — сказал Владимир. — Такие вещи сами не заводятся, Сергей, у них всегда есть чьи-то уши. Сплетни всегда кто-то пускает — и делает это не просто так. Ты подумай, к какому дню слух должен дойти до всех.

— Э… к совету, может? — предположил я и рассказал о задуманном Лысоткином ученом совете по «консолидации наследия академика».

— Похоже на то, — согласился Владимир. — Думаю, они собираются легитимизировать своего Кабановича, того лженаследника Епиходова, что уже появлялся на сцене. Данные смешаются, а там поди разбери, что он принес, а что ты. Тогда-то под шумок от тебя и избавятся.

Я напрягся при этих словах и спросил:

— В каком смысле?

Владимир посмотрел мне в глаза и сказал:

— Сергей, ты человек умный и взрослый, поэтому я буду говорить без обиняков. Если не докажешь свою ценность тем, кто сидит на этой теме, тебя уберут. С высокой вероятностью с летальным исходом. Если думаешь, что это нереалистично, вспомни, как ушел академик. Тихо, мирно, без всякого шума. А то, что вдову именно заставили быстренько избавиться от тела в крематории, очевидно. Ирина Епиходова человек тщеславный. Будь ее воля, она б устроила из похорон целое шоу, где блистала бы примой, потом носила бы траурные одежды, красиво подносила бы к печальным глазам батистовый платочек и принимала соболезнования. Поверь, даже первый обязательно бы их выразил. Но… ничего этого не случилось. А теперь подумай, станут ли беречь тебя, если покажешь себя строптивым или бесполезным?

Я вздохнул, окончательно осознавая, в какую игру влез. Троллинг Лысоткина и «коварный заговор» с Терновским сейчас выглядели в моих глазах детским садом.

— Ладно, не кисни, — сказал Владимир. — Сейчас, Сергей, все в наших руках. Вспоминай, было еще что-то важное?

Важное у меня, конечно, было, но я его пока придержал, чтобы выложить мелочи, которые могли дать Владимиру что-то полезное.

— Не уверен, что это важно… — начал я. — Касаемо того слуха, что сегодня пошел. Пока это по институту расходилось, меня в коридоре поджидал Михайленко. Ни о чем не спросил, ничего не сказал, только заулыбался и осведомился, как у меня настроение.

— Значит, вышел посмотреть на свою работу, — заключил Владимир. — Возможно, он и не сам пускал этот слух, для этого ему хватит любой доброй души в институте. А вот прийти и полюбоваться… Свойственно его мелочному характеру. А теперь подумай, Сергей, нет ли у тебя врагов и недоброжелателей среди тех, кого ты считаешь другом?

Я пожал плечами.

— Не-а. До сегодняшнего дня не было таких, если не считать Ладу Горобец, но там просто зависть.

— Уверен? Может, у кого-то есть затаенные обиды, пусть даже мелочные? Вспоминай все!

Подумав, я рассказал ему и про Носик. Про то, что девятую больницу в Казани расформировали и Марина осталась без работы, что, кроме аспирантуры, у нее теперь ничего нет, а на меня она смотрит с обидой и требует то места в санатории, то должности в Морках. И про то, чего мне вслух говорить не хотелось, пришлось все-таки рассказать — что она таскала для меня бумаги из кабинета Терновского перед конференцией и прекрасно про это помнит.

— Фамилия, имя, отчество, — потребовал Владимир, снова доставая блокнот.

— Носик Марина Владиславовна, тридцать лет, гнойная хирургия, — продиктовал я. — Она мне не враг.

— Человек без работы и с обидой врагом сразу не станет, — заметил он, дописывая. — И все знают, что вы дружите. К таким приходят первыми, причем не с угрозой, а с предложением. Тысяч на сто пятьдесят, а то и дешевле. Ты ее не приближай и не отталкивай, и никаких больше просьб, о которых потом станет стыдно рассказывать. Ты уж поверь опытному человеку. А про то, как ей помочь, ты все-таки подумай всерьез, потому что обязанный человек часто обходится дешевле чем тот, кого ты обидел.

— Понял. Тогда вот еще что, по Лысоткину… — вспомнил я. — Он велел мне сблизиться с Марией Сергеевной Епиходовой, дочерью академика. Слово в слово звучало это так: если понадобится для дела, уложи ее в постель и вытащи все, что она знает. Лысоткин считает, что часть архива академика могла остаться у нее.

Владимир никак на это не отозвался, только кивнул.

— И самое главное, — сказал я. — Вы уж простите, Владимир Николаевич, что сразу не дал знать, просто…

— Понимаю, не доверял, это нормально, — кивнул он и велел: — Рассказывай.

И я и рассказал ему о том, как на журфиксе меня попросили посмотреть парализованного человека, восемь лет лежащего без диагноза. Как я поставил ему диагноз, потому что случай оказался редкий, но, к счастью, не безнадежный. Как сын этого человека, нотариус Лещенко, повел меня в паб ужинать, чтобы разобраться, кто я такой. И как я его в этом пабе напоил, а сам включил диктофон.

— Он у тебя на записи что говорит? — спросил Владимир.

— Говорит, во-первых, что академик приходил к нему лично заверять завещание, — начал перечислять я. — Что Ирина Павловна ему одноклассница и динамит со школы, а потому за услугу нехило заплатила. Хотя, может, и не деньгами. Еще Лещенко сказал, что «того ряженого» привела она, а он только подписал и заверил. Что ряженый — какой-то спившийся бывший актер из провинции. Еще Лещенко сказал, что Михайленко пообещал, что его обратно в провинцию отвезут и он мешать не будет.

— Стоп, — резко остановил меня Владимир. — Кто кому что пообещал?

— Михайленко пообещал нотариусу, что актера увезут обратно и тот мешать не будет.

— Ты уверен, что он сказал именно так?

— Он бормотал, конечно, потому что уже накидался, но по-другому тут не выходит, — ответил я. — Нотариусу пообещали, что актера уберут подальше и он мешать не станет. И пообещал ему это Михайленко.

Владимир повернулся ко мне всем корпусом и спросил:

— Сергей, ты понимаешь, что у тебя в телефоне лежит? Получается, говорил он все про Иришку да про Иришку, потому что для него заказчица она. Но под конец возьми и скажи, что актера увозил не он и не она. Видишь? Проболтался Лещенко твой про Михайленко и сам не заметил. А тот после этого побежал патент оформлять на радостях.

— Я это, честно говоря, понял сразу, — согласился я. — Потому и не говорил про запись никому, хотелось самому разобраться до конца.

— Тому своему адвокату… Караяннису запись, надеюсь, тоже не показывал? — уточнил он.

— Вы же сами объяснили, что адвокат пляшет там, где больше платят. Я после этого перестал доверять всем. Включая, извините, вас.

— Правильно, что перестал, — кивнул Владимир. — Но копию скинь мне сейчас. Можно по Bluetooth, чтобы по сети не гонять. Оригинал не удаляй и сохрани еще куда-то копию, где не бывает никто, кроме тебя. И запомни, что как доказательство эта запись не годится, потому что добыта у пьяного человека без его согласия, и в суде ее не примут. Она нужна не для суда, а чтобы мы знали, кого прижимать первым в деле убийства академика. — Он поиграл желваками и добавил: — Это уже сомнению точно не подлежит.

Пока файл переливался на его телефон, он добавил, глядя в окно, где проплывала Тверская:

— И вот еще что получается, Сергей. Нотариус теперь по-человечески должен тебе за отца, а такой долг в нужный момент весит больше любого признания на диктофоне. Только к нему не подходи и про завещание разговоров больше не заводи. Испугается, побежит к вдове Епиходовой, та поднимет шум среди своих, и мы потеряем и его, и остальное.

— Он мне, кстати, путевку в Дубай обещал, — вспомнил я.

— Раз обещал, пусть покупает, — сказал Владимир и наконец свинтил крышку термоса.

Отхлебнув, он поморщился и заговорил медленнее:

— Теперь сложи все, что ты мне принес. Хвост за тобой топорный, самозванец твой еще топорнее, а сплетню про Ротоноса пустил человек мелочный и обиженный. Работа суетливая и дешевая, и делают ее те двое, которых ты дразнишь у себя в институте.

— Лысоткин и Михайленко… — сказал я.

— Они, — согласился он. — Значит, серьезные люди тебя пока не трогали. Радости в этом мало, но время еще пока есть. Кончится оно в тот день, когда этим двоим велят отойти в сторону.

Он завинтил крышку и убрал термос в подлокотник.

— Вот теперь мы с тобой поговорим серьезно, Сергей. Но сначала я задам тебе один вопрос как врачу, и ответь мне только честно.

— Задавайте, — согласился я.

— Ты много оперировал. Скажи мне, можно ли убить человека на плановой операции так, чтобы бригада ничего не заподозрила и все бумаги остались чистыми?

Я ответил не сразу. Подумал, прикинул варианты.

— Можно, Владимир Николаевич, — сказал я. — Если, конечно, оперирующий хирург в бригаде главный, а осложнение относится к тем, которые в статистике есть у всех. Тогда никто ничего не докажет, потому что каждый в операционной, знаете ли, видит только свой участок работы, а решение принимает один человек. Анестезиолог смотрит на монитор. Ассистент держит и подает инструменты. Сестра считает салфетки.

— А что будет по бумагам? — спросил он.

— По бумагам будет написано «интраоперационный разрыв», — ответил я. — Вопрос только в том, разорвалось само или ему помогли, а ответа в протоколе нет и быть не может.

— Понятно, — задумчиво протянул Владимир. — Мне это нужно было услышать от хирурга, а не от юриста. А теперь, Сергей, слушай, как убивали академика Епиходова…