Глава 16

Говорил Владимир долго, минут тридцать, ровно и без выражения. А я слушал, следил за тем, чтобы лицо меня не выдало, и никак не мог отделаться от ощущения, что мне пересказывают собственную смерть. И в таком виде, отстраненном и строго по фактам, звучало это жутковато.

Начал он с того, что подтвердилось документами:

— Домашний тонометр академика сгружал каждое измерение в облако, в его личный аккаунт. За два с лишним года набралось около тысячи записей. До прошлого августа давление было в пределах возрастной нормы. Потом каждое измерение начало показывать давление выше обычного. Сначала на пять-десять единиц, потом на двадцать-тридцать и так далее по нарастающей до последнего дня перед кончиной Епиходова.

Вспомнилось, что тонометр «Гармин» этот я покупал сам и сам же когда-то настроил синхронизацию с облаком. И как откладывал прием таблеток, списывая ухудшившиеся показатели на стресс и недосып. И досписывался до того, что Михайленко уговорил меня на операцию, потому что якобы дальше тянуть было страшно. А всего-то нужно было перестать принимать те «японские БАДы».

Да, началось все это в августе. Тогда на столе у солонки появилась белая японская баночка, и Ирина начала давать мне капсулы к завтраку. Сама, каждое утро, с ласковым напоминанием, а если я забывал выпить, приносила их в кабинет. Я, старый дурак, считал это заботой.

— Выгрузку мы заверили и подшили к делу, — закончил Владимир.

Что это за дело, кем заведено и в какой структуре, он не уточнил, а я и спрашивать не стал: все равно не сказал бы.

— А сами капсулы нашли, Владимир Николаевич? — спросил я без особой надежды.

Заполучить бы их хоть на час: теперешний мой дар разобрал бы содержимое до последней молекулы. Скорее всего, в составе были какие-то стимуляторы, хотя могли подойти и тоньше. Та жа солодка тоже повышает давление.

— Дом незаметно обыскали, в отсутствие вдовы, — ответил Владимир. — Капсул нет. Очевидно, избавилась от улики сразу. Ну а дальше ты знаешь сам. Вскрытия не было, потому что вдова отказалась от патологоанатомического исследования, кремацию заказала на следующее же утро, а прах развеяла в Серебряном бору.

— Погодите-ка, Владимир Николаевич, — перебил я, садясь ровнее. — Я…

Чуть было не сказал «я умер», но вовремя осекся, после чего продолжил:

— Я хочу сказать, что человек умер на операционном столе от осложнения. При таком исходе вскрытие обязательно по закону, отказ родственников тут ничего не решает.

— Вот и мы так подумали, — согласился он. — Отказ ей подмахнули в клинике за один день, причем не по правилам. Это единственное место, где они заторопились и наследили. Кто подписал и почему, сейчас выясняем. Только тела все равно нет, а без тела нет и токсикологии…

Дальше Владимир рассказал, что мой рабочий компьютер в клинике обнулили через несколько дней после операции, и по журналу входов делал это не системный администратор, а Роман Михайленко лично. Пропали все носители информации и дома.

Что касается черной машины, на которой к нотариусу Лещенко возили актера, изображавшего академика, то ее продали через серую конторку, потом дважды перепродали, и стоит она теперь где-то в Дагестане.

— Осматривать в машине нечего, — заключил Владимир. — Зато обнаружилась пара вещей, которые сами по себе ничего не доказывают, но вкупе с остальным подтверждают нашу версию. Первая — напротив нотариальной конторы стоит пивной магазин, и он тоже под камерами. Запись за тот день стерта, но не целиком, а точечно, ровно по нужному интервалу. Очевидно, что настолько случайных точечных стираний не бывает.

— А вторая, Владимир Николаевич? — спросил я. — Вы сказали, вещи две.

— Вторая — деньги. Не очень большие по меркам определенных товарищей, но мы и не олигархов ловим. Наоборот, это показывает мелочность преступников.

— Вы про деньги Сергея Николаевича? Его дети жаловались, что вдова все присвоила.

— Не совсем вдова, Сергей. В день кремации с холодного кошелька академика ушли десять миллионов в криптовалюте. Их разбросали по кошелькам и прогнали через миксер, впрямую цепочку не покажешь. Но суммы и время совпадают. Пять миллионов осели у вдовы на карте, а пять ушли двумя равными частями, и обе, судя по совпадениям, дошли до Михайленко и Лысоткина.

— То есть эти трое в одной лодке, — подытожил я.

— Суммы совпали, а доказать нечего, — поправил меня Владимир. — Любой адвокат скажет: вдова распорядилась семейными деньгами, а двое коллег покойного приняли подарок за помощь в тяжелые дни. И ты посмотри, как у них все продумано. Завещание на ней. Счета на ней. Кремацию заказывала она, деньги у нее. Начнется дело — сядет она, причем одна.

— А те двое останутся коллегами покойного, которые горевали и помогали, — договорил я.

— Вот именно. Ее заранее подставили, чтобы тот, кто начнет копать, вышел на нее. А нам она не нужна. Нам нужны те, кто ее туда посадил.

Я кивнул, и Владимир перешел к Ирине.

Вот тут началось самое тяжелое. Он излагал по справкам и датам то, что я прожил сам, а мне полагалось слышать все это впервые. Я и слушал впервые: кивал, хмурился, переспрашивал в правильных местах, — а Владимир чеканил слова, давая характеристику моей бывшей супруге.

Тридцать один год на момент встречи со мной. Короткий первый брак, детей нет. Познакомились с академиком на научной конференции, одной из первых послековидных. Ирина подошла к нему первой, а через два месяца расписались.

Про перерыв между докладами, про оброненную программку, которую я тогда поднял, про вспышку страсти в том же отеле после фуршета в моем номере… в его справках, слава богу, не было ни слова. А я в тот вечер как будто ожил, полностью омертвевший, после того как Белла ушла и я остался совсем один в черной пустоте.

— Криминала в начале никакого, — сказал Владимир. — Тут даже искать нечего. Дальше интереснее. Круг академика ее не принял с первого дня. Одна пожилая женщина из старых его друзей пришла через две недели после помолвки и прямо сказала: не женись. Сын Александр спросил у отца, понимает ли тот, как это выглядит со стороны. Дочь Мария, как говорят общие знакомые, не сказала ничего, просто стала приезжать реже. Через год вокруг него из прежних друзей не осталось никого.

По бумагам оно выглядело именно так, и спорить было в общем-то не с чем. Как оно выглядело из моего кресла, я рассказывать не стал. Постыдился. Думал, что все просто завидуют моему вновь обретенному счастью… Идиот.

Я смотрел на стены Кремля, мимо которых мы проезжали, и, до боли сжав кулаки, слушал пересказ собственной жизни в виде сухого досье. Все, что я тогда принимал за женское тепло, было описано верно, и от этого становилось только хуже.

— Теперь Михайленко, — сказал Владимир. — Тут у нас точка, из которой все выросло. Зима двадцать второго года, новогодний корпоратив клиники. Академик Епиходов сам подводит к своей жене Ирине доцента и знакомит их.

Внутри у меня оборвалось. Тот корпоратив я, конечно, помнил: осетрину, дурацкий конкурс с шарами и собственный голос: «Ириша, это Роман Александрович, мой друг, нейрохирург с золотыми руками».

— Михайленко в тот же вечер подошел к ней с шампанским, — продолжал Владимир. — Не к академику, а к ней. Остальные поглядывали на молодую жену Епиходова снисходительно, вроде как подарок вдовцу достался, а этот смотрел иначе…

У меня похолодело на сердце, когда я понял, к чему он клонит.

— Весной двадцать третьего он уже снимал квартиру на Кутузовском, там они и встречались.

— А это откуда известно, Владимир Николаевич? — спросил я. — Про такое не рассказывают даже друзьям.

— От хозяйки той квартиры и из переписки. Люди, видишь ли, пишут друг другу глупости и годами их не удаляют, особенно если держат для этих целей отдельный телефон, а вдова еще и подруге рассказывала. Так вот, осенью двадцать третьего, когда пошли разговоры о том, что под антиэйдж дадут целый институт, в их переписке впервые появился муж. И первой о нем написала она. Дословно так: «У Сережи аневризма, она может лопнуть в любой день — и что тогда будет со всеми нами? Нужно с ним что-то решать». Заметь, Сергей, она не написала что-то типа «я боюсь за него», нет. «Что будет с нами». А Михайленко ответил ей одной фразой, цитирую: «Это не я предложил, Ириша». Хотя никто ему ничего не предлагал, в ее сообщении нет ни одного опасного слова. Он ответил на то, что они, очевидно, давно проговаривали, и она не переспросила, о чем это он. Оба все поняли. Два года он подводил ее к этой мысли и дождался, пока первой ее выскажет она. Письменно. Если когда-нибудь дойдет до дела, получится, что избавиться от мужа предложила она, а он еще и возражал.

— И правда, чисто сработал Михайленко, — сказал я, и во рту у меня мгновенно стало кисло, в ушах зашумело. — Он ведь ей ни разу даже не соврал. Предложил действительно не он.

— Потому, Сергей, в этой истории страшен только один человек, — сказал Владимир. — И это не вдова и не болтун Лысоткин. А милый добрый толстяк Михайленко.

Дальше он выложил остальное. В январе двадцать пятого, пока Епиходов блистал на конференции в Осаке, в схему вошел нотариус Лещенко. Летом прошлого года академику подсунули на подпись пачку бытовых бумаг, и среди них лежал чистый лист. Он подписал не глядя. Лист лежал у нотариуса в сейфе, а текст завещания напечатали сверху уже после.

Тут я некстати вспомнил, как Ирина иногда заходила ко мне в кабинет со стопкой бумаг, а я подписывал, не отрываясь от монитора, потому что доверял ей как себе. Который из тех подписанных листов был чистым, я не вспомнил бы теперь и под пыткой.

— Тогда зачем актер? — спросил я. — Если подпись подлинная, к чему было ряженого возить к нотариусу Лещенко?

— Затем, что подпись у них была, а человека не было, — объяснил Владимир. — Нотариус обязан своими глазами увидеть завещателя и записать, что тот пришел сам и был в здравом уме. Вот им и понадобился кто-то, кто придет в контору и посидит на стуле.

Он говорил, а я думал о том, что все это творилось при мне и вокруг меня, пока я дописывал статью про циркадные ритмы.

Про статью в британском журнале и про патент я знал и сам — с октября, когда впервые в теле Сереги пришел в клинику Ройтберга. Владимир добавил к известному одно, зато главное: заявку на патент в августе при живом авторе Михайленко подавал сам и один. Отговориться он сумеет одной фразой — работали, мол, вместе, тема общая, — но эта глупость целиком его.

— Он, стало быть, рассчитывал, что автор до рассмотрения заявки не доживет, — сказал я.

— Именно так он и полагал, — подтвердил Владимир. — И теперь про то, как автора уложили на стол, потому что ответ про операционную я от тебя уже получил.

— Слушаю вас, Владимир Николаевич, — отозвался я и приготовился услышать то, что давно сложил сам.

— Аневризма у академика была настоящая, лет двадцать. Маленькая, стабильная, под наблюдением, и он сам все эти годы предпочитал ее не трогать. Ни страхом, ни женскими слезами человека с сорока годами практики на стол не затащишь. Поэтому его взяли не страхом, а собственной компетенцией. Осенью Михайленко сделал ему расширенную диагностику и показал изменение формы: дочерний купол, неровный контур, все признаки нестабильной стенки. В общем, убедил.

Я даже помнил, какими словами Михайленко это сделал: «Сергей Николаевич, вы бы сами такому пациенту объяснили, что продолжать наблюдать и бездействовать — преступная самоуверенность». А дальше врач внутри меня сделал все сам. Я тогда посмотрел на снимки, поставил себе показания и лег под нож, уверенный, что решение это мое собственное. Так все и было.

Мы стояли на светофоре, и в тишине было слышно, как за окном скребет лопатой дворник.

Черт… Я ведь, когда смотрел на эти снимки своими глазами, сказал ровно то же, что и любому пациенту с такой картиной: дочерний купол на стабильной аневризме означает, что стенка пошла и тянуть нельзя. А теперь выходило, что все было ловко подстроено.

— Ты чего замолчал, Сергей? — спросил Владимир.

— Считаю, — ответил я. — Плановое клипирование неразорвавшейся аневризмы в хороших руках дает от двух до пяти процентов летальности. После разрыва на столе счет идет на тридцать, а то и на пятьдесят, даже если бригада работает идеально. А если разрыв нужен самому хирургу, то и все сто.

— Вот и я про это, — кивнул он. — Ладно. Теперь скажи мне сам, зачем им такая спешка. Ты ведь наверняка сообразил.

— Сообразил, — ответил я. — Институт и деньги от них никуда не денутся, а они спешат, как на пожар. Значит, есть кто-то еще, и подгоняет их именно он.

— Есть, — подтвердил Владимир. — И нужно ему все это не для науки. Фамилию я тебе не назову, так что и не спрашивай.

— Не назовете или не знаете?

— Не назову, — отрезал он. — Ответ на этот вопрос тебе жизни не удлинит, а укоротить может вполне.

Что ж, по крайней мере, стало окончательно ясно, что я ничего не выдумываю.

— Тогда объясните мне другое, Владимир Николаевич, — попросил я. — Что мы делаем с ученым советом? Меня там собираются съесть публично, при всей школе, чтобы никто потом не сомневался, кто наследник. Так?

— Так. Причем они сами все это инициировали, что хорошо, — ответил Владимир, коротко улыбнувшись одними губами. — Только запомни, чего мы там добиваемся, а то ты, я вижу, настроился посадить их в лужу прямо там. Или даже вообще посадить, да?

— А разве мы не посадить их хотим?

— Посадить мы их всегда успеем, — сказал Владимир. — Сначала надо, чтобы им перестали давать то, ради чего все это затевалось: институт, финансирование и покровительство сверху. Пока тема наверху в фаворе, они под прикрытием, и никакое дело против них не выстоит. А вот если вокруг темы поднимется скандал, покровители тихо отступят и переключатся на других, потому что таких кандидатов в очереди человек двадцать. Тогда прикрытие с них слезет и мы их возьмем. По-другому, Сергей, не получится.

Выходит, совет нужен нам не для оправдания, а для шума. Такой расклад мне, пожалуй, даже нравился. Уж мы с Терновским сможем пошуметь.

— И к вопросу о совете, — добавил Владимир. — Кабановича они уже расчехлили, судя по тому, что мне докладывают. Его видели в институте на праздниках, ему готовят выступление.

Тут у меня всерьез испортилось настроение. Услышав сегодня о нем в первый раз, я отмахнулся, но сейчас осознал. Лысоткин о нем молчит не просто так, они готовят его на замену мне. Достанут лженаследника Кабановича с полки и поставят к трибуне рассказывать, как аспирант из Казани присвоил тетради академика Епиходова.

— С Кабановичем я уже сталкивался, — сказал я. — Месяц назад он на комиссии предъявлял полевые дневники академика, которые сам же и подделал, и фальсификацию тогда установили при свидетелях.

— Вот это уже полезно, — оживился Владимир, снова доставая блокнот. — Кто устанавливал подделку и осталась ли бумага?

Я назвал фамилии Терновского, Петрова-Чхве, Галины Александровны и добавил, что протокол той комиссии наверняка до сих пор хранится в институте.

— И последнее по Михайленко, — сказал я. — У меня появилась идея вытащить из него признание. Галина Александровна, библиотекарь института, знает аспирантку, которую он держит на крючке и которая его тихо ненавидит. Она выведет его в кабак и напоит, а я подсяду со стороны и включу диктофон.

Владимир выслушал, не меняясь в лице, но потом все же поморщился.

— Запись пьяного — опять не доказательство, это я тебе уже объяснял.

— Знаю, Владимир Николаевич. Мне не для суда. Мне нужно услышать своими ушами.

— Тогда три условия. Первое: сам не наливаешь и не платишь, чтобы потом никто не сказал, что ты его спаивал. Второе: как узнаешь имя этой аспирантки, сообщаешь мне до кабака, а не после. Если Михайленко держит ее на крючке, не факт, что крючок один и что дергает за него именно он. Третье: один за столом не сидишь. Мужик, который пьет минералку в одиночестве и косится в чужую сторону… Ну, ты понял.

— Про это я и сам подумал, — сказал я. — Собирался взять с собой девушку из наших аспиранток, чтобы все выглядело как свидание. Утром она согласилась, а к обеду, после всей этой истории со слухами про Ротоноса, отказалась.

— Значит, слух работает уже и здесь, — заметил Владимир. — Найдешь другую. И такую, которой потом не придется ничего объяснять.

— Теперь про архив академика, который я отнес Лысоткину, Владимир Николаевич, — продолжил я. — Я обещал рассказать, что за история с той пустышкой. Так вот, она не просто липовая, она меченая. В двух таблицах цифры переставлены так, что расчет по виду правильный, а по сути неверный. Плюс ссылка на препринт, которого не существует, и опечатка в одной фамилии. Если эти цифры или эта ссылка вылезут в чужой заявке, статье или докладе на совете, это уже не мое слово против их. Они этим подпишутся, что использовали мои данные.

Он смотрел на меня секунды три, и я успел приготовиться к выговору.

— Пустышка — бог с ней, понимаю, почему ты не захотел отдавать им настоящие данные, — резко сказал Владимир. — А вот метки в ней — это уже самодеятельность. Я же тебе говорил не лезть в это дерьмо самому?

— Говорили, — согласился я.

— А теперь слушай, что ты сделал не так. Метки годятся при одном условии: у тебя должно быть доказательство, что придумал ты их раньше, чем отдал. Иначе на совете тебе объяснят, что ты подсунул людям ошибку, а потом задним числом объявил ее меткой. Ты это чем-нибудь закрепил до того утра?

Вот тут мне, признаться, стало жарко. Аж руки задрожали. Про первичность я не подумал.

— Черновики на ноутбуке, — начал перечислять я. — Файлы с датами создания. И Борис Терновский, если что, может подтвердить, да и Маруся Епиходова тоже.

— Файлы твои переписываются одной командой, а свидетели твои — заинтересованные лица, научный руководитель и дочь покойного, — отрезал Владимир. — Слушай, что сделаешь завтра с самого утра, до института. Распечатку с метками несешь к нотариусу. К любому, только не к школьному товарищу вдовы Лещенко, — он насмешливо хмыкнул, — и лучше в другом округе. Протокол осмотра документов, дата, печать. Это будет уже не до передачи данных, но хотя бы раньше их первой публикации. И заказное письмо себе отправь сверх того, только всерьез на него не рассчитывай: конверт можно отправить и пустой, а вложить в него потом что угодно. Успеешь раньше, чем его бумаги уйдут выше, — считай, что повезло.

— Понял, — ответил я, чувствуя себя двоечником.

— И радуйся, что они жадные, — нравоучительно добавил он. — Пока твоя фальшивка идет наверх, проверять ее никто не станет, потому что каждый в этой цепочке торопится доложить первым.

Вот за это, собственно, я его и уважал. Человек не написал в жизни ни одной научной статьи, а в вопросах первичности разбирается почище, чем половина знакомых мне профессоров.

— И статью поскорее пиши, — сказал Владимир. — Настоящую, со своей фамилией в перечне авторов, а не в том хвосте, куда тебя приписали. Черновик с метками уйдет Лысоткину, а нормальная работа никуда не денется. Она понадобится в тот день, когда придется показать, кто из вас двоих способен написать что-то по существу. Такие вещи решаются за три минуты, ведь пока человек говорит, всем видно, знает он тему или пересказывает чужое.

— Кстати, Михайленко распорядился показать статью лично ему перед отправкой, — вспомнил я. — Выходит, они уже друг другу не доверяют.

— Они друг другу никогда и не доверяли, — возразил Владимир. — Раньше им это было незаметно, а теперь ты все проявил, когда поставил Михайленко в хвост списка соавторов.

Тем временем машина свернула с набережной, и за окнами потянулись тихие переулки.

— Еще кое-что не рассказал, — вспомнил я.

— Говори.

— Про Стефанию. Сначала Михайленко при мне сослался на нее по дате совета, а вчера выяснилось, что она этот совет и назначает, потому что она ученый секретарь института. Что важно, я слышал это имя раньше. При мне Ирина Епиходова говорила по телефону и назвала собеседницу Стефанией. Может, просто совпадение, но вы сами сказали, что не верите в совпадения.

— Ученый секретарь не назначает совет, а лишь ведет протокол, — сказал Владимир. — Но хороший ученый секретарь легко может убедить председателя ученого совета, почему именно в эту дату нужно проводить заседание. Если она человек вдовы, то вдова знает про ваш совет больше Лысоткина. Проверим. И запомни на будущее… Сейчас тебе может показаться странным то, что я скажу, но мотай на ус.

— Мотаю, — кивнул я.

— В общем так, Сергей. Если вокруг тебя начнут появляться женщины, которых раньше не было, докладываешь мне сразу, не рассуждая о том, красивая она или нет.

— Хорошо, — пообещал я.

— И раз уж мы про женщин заговорили. Мне сказали, что у вдовы к тебе большой интерес. Романтический или алчный, дело десятое, главное, ты ее пока не отталкивай.

Такого я, честно говоря, не ждал.

— Простите?

— Не отталкивай и не пугай, — повторил Владимир. — Своего человека к ней подводить поздно: она пуганая и на новых людей смотрит косо, а тебя она однажды уже пустила в дом. Любовник отставил ее в первые же дни после кончины академика и обставил это как осторожность. С тех пор она одна и считает, что вся эта история создана ею. Когда круг сожмется, у нее будет две дороги: либо сесть самой, либо слить подельников. И к этому дню рядом с ней должен быть кто-то, с кем она привыкла разговаривать.

— То есть я, — сказал я.

— То есть ты, — подтвердил он. — И не морщись, в постель я тебя к ней не отправляю, не надо этого, если такой щепетильный. Просто спокойно отвечай на ее звонки и слушай, что она говорит. Подставь плечо вдове. Ты понял, что я имею в виду.

— И еще про Марию Сергеевну, Владимир Николаевич, — сказал я, сделав отметку в памяти насчет Ирины. — Лысоткин велел мне к ней подбираться — значит, могут подобраться и другие, без ухаживаний. Она дочь убитого, и все считают, что у нее остались бумаги отца. Ее кто-нибудь прикрывает?

— Дочь, само собой, прикроем, — пообещал он. — Скажи только, где она бывает и на какой машине ездит.

Я назвал марку и район, после чего сказал:

— И еще одно. Насчет красивых женщин. Перед праздниками мне звонила Таисия Милославская с Первого канала, та ведущая, у которой я был в «Люди говорят». Она предлагает записать со мной авторскую программу, сорок пять минут разговора один на один, и хочет успеть со съемкой в январе. Я пока не ответил ни да, ни нет.

— Соглашайся, — ответил он не раздумывая. — Риск есть, но это тебе полезнее охраны, ведь человека, у которого только что вышел разговор на сорок пять минут, топить публично неудобно, а тихо убирать глупо. Только в эфире ни слова про институт, про наследство и про фамилии. Говори про стариков, про санаторий и про то, как ты кому-то давление снизил.

— А риск в чем? — спросил я.

— Риск в том, что после эфира они еще больше заторопятся, — спокойно сказал Владимир. — Так нам и надо, потому что торопливые ошибаются. Только тебе с этого дня придется жить громко и на людях. А тот хвост у подъезда пусть стоит и пишет, где ты был и с кем обедал.

— Хорошо.

— Сергей, я тебе велел сидеть в Морках и не высовываться, а теперь тебя выдернули сюда сами. Раз так, отныне ты ходишь на все встречи и соглашаешься со всем, что тебе говорят, а в поведении не меняешь ничего. Про меня и про моих ребят молчишь. Никому, даже адвокату Караяннису, Терновскому и дочери академика, уяснил? Расскажешь хоть одному из них — подпишешь смертный приговор и себе, и ему. Помнишь, что я тебе объяснял еще осенью? Никто не удивится, если докторишка-алкоголик из Татарстана однажды по пьяни утонет зимой в марийском озере. Так что следи за языком. Очень внимательно следи.

— Такое, Владимир Николаевич, не забывается, — заверил я.

— Вот и хорошо. Тогда последнее, про Кабановича, — сказал Владимир. — Когда он полезет на трибуну топить тебя и хаять, нос ему не ломай.

— Я и не собирался, — сказал я.

— Собирался, — возразил он, кивнув на мои руки. — Сломаешь нос — получишь дело и характеристику алкоголика, и на совете тебя станет топить уже не Кабанович, а прокуратура. Сам Александр Кабанович — человечишка дрянной, мелкий, и никуда он от тебя не денется.

Разжав кулаки, я убрал руки в карманы.

— И последнее, — добавил Владимир, когда машина свернула к Таганке. — Жена у меня с осени ходит плохо, а к врачам не идет, упрямая. К вам туда, в лес этот твой марийский, ее можно?

— Можно, конечно, — обрадовался я. — Пусть приезжает хоть на полгода!

— Спасибо, — явно обрадованно сказал он и пожал мне руку. — Приехали, Сергей. Вылезай. И шапку, я смотрю, ты все-таки купил. Молодец.

Я вылез на мороз у самого подъезда, и черная бэха тут же скрылась в арке. Двор был пуст, серого «Хавала» в нем не оказалось, но легче от этого почему-то не становилось.

Итог, если по-честному, выходил невеселый. Тела нет, японских БАДов нет, черной машины нет, флешки с деньгами тоже нет. Есть выгрузка из тонометра, точечно стертая запись пивного магазина, совпавшие суммы в крипте, подмахнутый не по правилам отказ от вскрытия и пьяный нотариус в моем диктофоне.

Короче говоря, они заранее подставили под удар Ирину, которую сами же и выбросили за ненадобностью.

Дома у Алены Петровны я первым делом поставил чайник и только потом посмотрел на часы.

Шел одиннадцатый час. Тоскливее этого дня у меня в Москве, кажется, еще не было, и я очень надеялся дожить его остаток без плохих новостей.