Глава 17

Поздно вечером, когда на часах было уже хорошо за одиннадцать, мне позвонила Маруся Епиходова. Немало удивленный, я ответил на вызов, а она заговорила встревоженно и торопливо:

— Сережа, ты знаешь, что весь институт уже на ушах стоит?

Решив не прикидываться, я ответил честно:

— Я правильно понимаю, ты имеешь в виду скандал из-за Елисея?

— Да. То есть нет. Из-за тебя! Сережа! Ты представляешь, кто-то перекрутил все, пустил утку, и тебя сейчас обвиняют все, кому не лень. Сделали из тебя морального урода! Скоты!

Она еле слышно всхлипнула.

— Сережа, я не знаю, что делать, но так продолжаться не может. Наверное, надо как-то дать объяснение? Или что?

Ответить я не успел, потому что она торопливо продолжила:

— Я думаю, что надо позвонить этому Елисею, пусть он сделает видеозапись и выложит у себя в сетях. Пусть расскажет как есть, и всем, кто там на тебя бочку катит, можно будет закрыть рот.

Я сомневался в этом и, кроме того, не хотелось спугнуть Лысоткина раньше времени, поэтому ответил как можно спокойнее:

— Слушай, Маруся. Спасибо тебе за беспокойство. Но ты же сама знаешь, что у Елисея сейчас не самые лучшие времена. Кроме того, у него хоть чуть-чуть начало налаживаться с Венерой. У нее тоже, кстати, сейчас тоже жизнь не сахар. Ребята хоть немножко расслабились. Может, давай не будем их сейчас трогать? Пусть себе сидят там в Морках и Чукше и нормально строят свою жизнь. А то если мы начнем их дергать — они опять впадут в панику, начнут делать какие-то ошибки, накосячат. Ты же знаешь Елисея, его лишний раз лучше не тревожить…

— Да, знаю, — пробормотала Маруся и тут же возмущенно сказала: — Но ведь это неправильно, что тебя сделали во всем виноватым и таким прям монстром!

— А я и не говорю, что это правильно, — ответил я. — Но это же не навсегда, буквально на пару-тройку дней. Сколько там еще до ученого совета осталось? Вот пусть будет как будет, а я уж как-нибудь переживу. Мне не впервой, поверь. Главное, я знаю правду. Ты знаешь правду. Борис Альбертович знает правду. А все остальное значения не имеет. Абсолютно. Поэтому я предлагаю сделать вид, что мы ничего не знаем и ни о чем не догадываемся. А если начнут в глаза высказывать обвинения — отмахиваться и ничего не объяснять. В конце концов, закон никто из нас не нарушил, и ничего противоправного мы не сделали. А то, что мораль, репутация… Ну так что ты сделаешь? Для нас сейчас приоритет — это восстановить доброе имя твоего отца, вырвать из лап аферистов его научное наследие и сделать достоянием народа. Ты с этим, я надеюсь, согласна?

— Согласна, — тихо пробормотала Маруся и тяжко вздохнула. — Но я не согласна с тем, что из тебя сделали такого подонка.

— Ничего, ничего. Знаешь, как говорится, от ненависти до любви один шаг. Поэтому все будет хорошо, просто верь мне.

— Я верю, — тихо сказала Маруся и снова вздохнула.

— Вот и ладненько. А теперь иди-ка ты, дорогая, выпей теплого молока с ложечкой меда на ночь и ложись спать. Хорошо?

— Хорошо, — сказала она дрожащим и глубоко несчастным голосом.

Я отключился и задумался. Эх, как же мне не хватало сейчас мурчащего Валеры под боком — такого вредного антистрессового коврика, которого можно потискать и погладить, и все проблемы сразу отойдут на задний план. Или ехидного Пивасика, который непременно спел бы какую-нибудь похабную частушку и все это дело обесценил. Но чего нет, того нет.

Поэтому я потянулся и принялся завершать свои ежевечерние процедуры.

А на следующий день, посетив нотариуса, я поехал в институт.

Все, что происходило вчера, повторилось.

Люди отворачивались, на приветствия либо не отвечали вовсе, либо цедили что-то сквозь зубы, а кое-кто демонстративно игнорировал меня в упор. Ну что ж, как говорится, такова се ля ви. Я даже зауважал этих людей, надо же, как здорово устроили бойкот подлецу и подонку. Жаль только, никто не делал такого для настоящих подлецов. Гнобить провинциального аспиранта безопаснее.

Так что, пожав плечами, я отправился к Лысоткину. Бегать за каждым, дергать за рукав и объяснять, что я тут ни при чем и на самом деле белый и пушистый, не входило в мои планы. У меня была цель, которой нужно добиться: обелить имя академика Епиходова, то есть мое собственное, вернуть научное наследие и наследство Марусе, Саше и себе заодно, а Лысоткину с Михайленко не дать ни завладеть этим наследием, ни продвинуться за мой счет. А потом посадить.

Вот и все.

Остальное было вторично, и я даже не придавал этому значения. Начни я сейчас рассказывать, как обстоит дело, и вся продуманная операция, на которую мы поставили, полетела бы под откос. А сиюминутное пестование моего ЧСВ таких денег не стоило. Поэтому я неторопливо шел, смотрел на все отстраненно и никак не реагировал. Может, со стороны это выглядело трусостью и малодушием, но я-то знал, на что иду и чем жертвую.

Подошел к кабинету Лысоткина, постучал. Хозяин был у себя и пребывал в явно приподнятом настроении.

— А, Сергей! — довольно и радостно воскликнул он. — Ну заходи, заходи. Что-то ты вчера после обеда и не появлялся даже. Ты знаешь, я посмотрел твои данные, мы их уже загнали в программу и сделали статистический перерасчет. Представляешь, ведь получаются интереснейшие результаты!

Лысоткин так увлекся перспективами, которые перед ним вырисовывались, что совершенно забыл, кто перед ним стоит, и принялся взахлеб рассказывать, как можно интерпретировать эти данные, что в результате получится и как вся научная общественность будет в шоке после того, как он, Казимир Лысоткин, доложит все это дело на конференции.

Он до того разошелся, что перестал следить, что и кому говорит. Но потом наконец сообразил, что данные-то дал ему я, осекся и слегка отстраненно добавил:

— Да, и ты тоже, конечно, будешь в статье, Сергей. И тебе вообще эта работа проложит путь в настоящую науку, я думаю, что диссертацию ты и за год легко защитишь…

И чем дольше он врал, тем яснее я понимал, что это полная туфта и что в планах Лысоткина глупому аспиранту Сереге Епиходову с его защитой места нет. И я даже не удивлюсь, если там нет места и живому Сереге Епиходову, потому что все, что он вещал, выглядело слишком уж фантастично. Но тем не менее я сделал вид, что верю и что сам весь такой счастливый и окрыленный, и все кивал, кивал.

А когда пыл Лысоткина чуть-чуть иссяк, он посмотрел на меня и сказал:

— Ну вот, по этому направлению нам нужны еще дополнительные данные. Есть ли у тебя возможность до них добраться или ты про бумаги академика ничего не знаешь?

Я, памятуя разговор с Владимиром, закивал и сказал:

— Ну почему же, я знаю, где весь архив находится, и Сергей Николаевич рассказывал мне когда-то, как достать эти документы.

— Ну так надо достать! Если что, машина у меня на ходу, поехали.

— Нет-нет, это за городом, у других людей. Я им позвоню, договорюсь и съезжу, сам заберу, — принялся выкручиваться я.

— Ну так, пожалуйста, сделай это. Сколько тебе времени надо? Хочешь, я такси оплачу? Или же я могу сказать нашему замдиректора, чтобы дал тебе служебную машину, и ты съездишь, чтоб не тратить деньги. Так даже лучше будет!

— Нет-нет, ничего страшного, — сказал я. — Я на электричке поеду, это быстрее, без пробок. Думаю, до завтра я вам весь остальной архив притащу.

— Ой, как замечательно! — Лысоткин разулыбался и прям еще больше подобрел. — Ой, и ты знаешь, Сережа, я думаю, что мы с тобой уже скоро поедем в Китай. И там выступим на конференции. Причем вместе. Представляешь, это будет научный прорыв — теория Лысоткина-Епиходова. Звучит же? Звучит! Да она же произведет на всех колоссальное впечатление! Порвем их всех, как Тузик грелку!

Опять он заливался соловьем, а я стоял и злорадно думал: «Эх, слышал бы тебя сейчас Михайленко». А ведь он услышит, только позже, не зря я включил диктофон, перед тем как зайти сюда — помнил обещание, данное Владимиру.

Поэтому я сказал как можно более наивным тоном:

— А как же Роман Александрович?

— Да что там тот Роман Александрович! — презрительно фыркнул Лысоткин, а я в душе порадовался: как познавательно будет Михайленко услышать, что о нем думает партнер.

Хотя я и не сомневался, что он это прекрасно знает. Но лишний раз подтвердить не помешает. Заодно и я ему настроение подниму, а то с утра он один старается.

— Михайленко — это ремесленник, он звезд с неба не хватает. Да, такие, как Михайленко, тоже должны быть. Статисты, на фоне которых мы, научные звезды, будем выдвигать настоящие теории и двигать науку и прогресс человечества.

Лысоткин разошелся не на шутку и загремел:

— Ламарк, Линней, Чарльз Дарвин, Пирогов, Менделеев — и мы с тобой, Сережа. Я думаю, что в такой компании не стыдно быть. А кто такой этот Михайленко? Что он для науки сделал? Ну вот сам посмотри, ты можешь вспомнить хоть одну мощную теорию или какое-то практическое внедрение, что сделал Михайленко? Сколько лет он уже протирает штаны в науке?

Здесь я был с ним полностью солидарен, потому что за все годы, что проработал в этом институте, так особо и не понял, чем Михайленко занимался. Да, писал какие-то статьи, да, участвовал в проектах, и даже в хороших. Но по существу Лысоткин был абсолютно прав.

Хотя, с другой стороны, если посмотреть, то что именно сделал сам Лысоткин? Да ничего. И в науке это нормально. Девяносто девять и девять десятых процента ученых и должны быть статистами, потому что кому-то приходится накапливать те массивы данных, на которых потом какой-нибудь Ломоносов или Менделеев сделает великое открытие. Если бы все ученые были как Ломоносов, человечество просто не успевало бы за собственными открытиями и очень быстро сошло бы с ума. Нас и без того лихорадит от катаклизмов.

Поэтому все правильно, так и должно быть, и зря Лысоткин так уничижительно говорит про Михайленко. Я имею в виду в плане науки. Но, конечно же, вслух я этого не сказал, зато чуток подкинул дровишек:

— Ну, вы же хотели в статье оставить теорию Лысоткина — Михайленко.

— Ой, да какая там теория⁈ — хмыкнул Лысоткин. — Роман очень честолюбивый молодой человек и прям лезет во все дыры. Теория Лысоткина — это только моя теория, и я ее заслуженно создал.

— А как же академик Епиходов? — осторожно поинтересовался я.

— Да что мне этот академик⁈ Тоже статист, такой же, как и дурачок Михайленко.

И на меня полились потоки брани. Лысоткина аж корежило от зависти, а я смотрел и думал: господи, сколько же на свете таких второсортных людишек. Сами по жизни ничего великого добиться не могут, но зато готовы растерзать того, кто может, — лишь бы примазаться к чужой славе или присвоить ее целиком. И ведь дерьма этого везде хватает. Сальери и Моцарт.

Но Лысоткину я не сказал ничего подобного, не время. Мы еще перекинулись парой фраз, договорились, что завтра я принесу архив, и расстались. Я постоял немного в коридоре, размышляя, ухмыльнулся и отправился в аспирантскую.

По дороге снова прикидывал, кого брать с собой в бар, и выходило скверно. Марина отпала окончательно, Лиза после вчерашнего тоже. Оставался вариант договориться с Мишей. И в принципе, почему бы и нет? Ситуация вполне достоверная: два пацана сидели, бухали в баре, увидели своих, подошли, вместе в одной компании посидели.

Вот только как устроить нужное мне продолжение? Если бы две девушки вышли попудрить носик и оставили нас с Михайленко — это нормально. Но ведь Миша вряд ли пойдет пудрить носик вместе с той девушкой. Разве что потанцевать пригласит. Тогда нужно просить Галину Александровну, чтобы она подкинула этой девушке идею назначить встречу в таком баре, где танцуют, в пабе, наверное, каком-то. Но и это мне не сильно нравилось, потому что непонятно, как Михайленко отнесется к тому, что какой-то левый молодой парень будет приглашать его девушку на танцы. Может сорваться.

А кроме Миши, вариантов у меня и не было. Рыжий Леха с каникул еще не вернулся. Разве что позвонить Кире, с которой мы познакомились в караоке. Она вроде ничего — и неглупая. Но, по моему не очень приятному опыту, журналисты по большей части — такой народ, от которого надо держаться подальше, потому что за хайпом и скандалом они не посмотрят ни на что и, мне кажется, даже мать родную готовы продать. А хайпа вокруг меня скоро будет очень много.

У приоткрытой двери аспирантской я услышал разговор на повышенных тонах. Спорили Артур, Миша, Оксана и Марина Носик, причем, насколько я понял, все обвиняли меня в том, что я испортил жизнь Елисею ради продвижения карьеры.

И больше всех старался Артур:

— Если посмотреть, — возмущенно повторял он слова Петра, — то почти вся карьера Епиходова и вся его профессиональная деятельность выстроены на трупах таких вот Елисеев. И надо узнать, куда делся Елисей и что с ним случилось. На телефонные звонки он не отвечает. Леха ему уже трижды набирал. И вообще, надо поднять вопрос о том, целесообразно ли Епиходову находиться в аспирантуре. Даже то, что он к Лысоткину перейдет, ничего не меняет! Надо такого человека убирать из науки! Сами подумайте, если он уже сейчас такие аферы проворачивает, то что будет дальше?

Все зашумели, соглашаясь.

— Да хватит вам! — заверещала Марина Носик. — Зачем вы говорите то, чего не знаете? С Елисеем все в порядке, я утром специально позвонила в санаторий Диане. Это медсестра, она раньше работала со мной в казанской больнице, а теперь работает у Сережи, потому что нашу больницу расформировали. И Диана говорит, что у Елисея все хорошо, он сейчас работает в санатории. А скоро перейдет в дом престарелых, кроме того, он будет все это совмещать с работой в больнице и в амбулатории. А еще он девушку себе нашел. И у них все серьезно, она его даже с семьей своей познакомила. Это Сережа попросил Марусю Епиходову, и она взяла Елисея к себе соискателем. И никакую он карьеру не прервал, и это все благодаря Сереже! А вы бы, мальчики, вместо того чтобы наезжать на человека, не проверив информацию, брали бы с него пример и делали так же, может, и толк бы был. А так слушаю вас, и вы мне напоминаете диванных воинов, которые сидят в интернете и люто обсуждают всякую чепуху. А если еще хоть одно слово от вас про Сережу услышу, я за себя не отвечаю! И в суд подать могу!

Она так яростно завозмущалась, так вспылила, что любо-дорого было слушать.

Я вошел в кабинет, и разговоры моментально стихли. Все на меня уставились, только прежней неприязни в глазах уже не было, а читались в них скорее смущение и задумчивость.

А Марина вдруг улыбнулась и громко сказала:

— Сережа, пошли, я хочу угостить тебя кофе. Помню, ты любишь эспрессо.

Народ окончательно выпал в осадок, а я улыбнулся — ну не прелесть ли?