Глава 14

Снилось мне, что я иду босиком по цветущему лугу и вокруг меня много-много красоты. Я смотрю на белоснежные облака в ясно-синем небе, на сияющее солнце, на пестрых бабочек и радуюсь этому прекрасному дню. Далеко на границе луга я вижу фигуру, которая идет по направлению ко мне, присматриваюсь к ней пристальнее, но солнце так ярко светит, что видно плохо. В движениях фигуры чудится что-то знакомое. Я присматриваюсь до рези в глазах. И тут понимаю, что это же Белла! Она протягивает ко мне руки и идет все ближе и ближе. Я тоже тяну к ней руки и говорю, улыбаясь:

— Здравствуй, родная.

Она мне что-то отвечает, я уже почти подхожу к ней и хочу взять ее за руки.

И тут над самым ухом раздался истошный вопль, вышвырнувший меня из сна. Я открыл глаза: Пивасик нарезал круги над кроватью и хохотал истерическим голосом, а Валера скакал по одеялу, пытаясь достать его лапой.

— Валера, гад ты такой… — возмущенно сказал я, пытаясь согнать наглого суслика с кровати. — Пивасик, и ты хорош! А ну оба брысь отсюда. Такой сон не дали досмотреть.

На мое замечание Валера обиженно фыркнул и снова замахнулся лапой на кружившего над ним Пивасика.

Дверь в комнату открылась, и заглянула тетя Нина.

— Ой, Джимми, ты уже не спишь, — сконфуженно сказала она. — Извини, что разбудили, негодники такие, это я виновата.

Я пробормотал что-то невразумительное, но тетя Нина продолжила монолог:

— Ты представляешь, поставила тесто на пироги, хотела тебя порадовать пирогами с рыбой. Чепайкин сегодня утром такую хорошую рыбу принес — закачаешься, так этот гадский Валера гонял за этим придурком Пивасиком и смахнул миску с тестом на пол. Весь мой труд пошел насмарку, — сокрушенно вздохнула она. — Я его пыталась полотенцем проучить, так они с Пивасиком устроили на меня целую охоту.

Она горестно вздохнула, и я чуть не засмеялся, обнаружив, что у нее все лицо и фартук в муке.

— Хотела выгнать, но они забежали и спрятались тут, еще и тебя разбудили негодники.

Она опять сердито замахнулась полотенцем, но Валеру сдуло с кровати, и он, прошмыгнув мимо ее ног, выскочил в коридор. Заливисто хохоча и громко квакая, словно пьяная лягушка, Пивасик улетел следом.

— Никакого сладу с ними нет, — вздохнула она и покачала головой.

— Который час? — сладко потягиваясь и зевая, спросил я, до телефона было не дотянуться.

— Да уже почти восемь часов утра, — сказала тетя Нина.

«Ого, — подумал я. — Что-то я совсем тут разленился, обычно вскакиваю в шесть».

— Уже встаю, — сказал я.

— Да полежи еще, время есть, ты и так вымотался с этой дорогой и со всеми своими московскими проблемами, — махнула рукой тетя Нина и добавила: — Ну, раз так с опарой вышло, тогда я рыбу просто пожарю… все тесто мне испоганили, гады такие…

Причитая и ворча, она вышла из комнаты, а я, сладко потянувшись еще раз, начал вставать. Сделав коротенькую, но энергичную зарядку, умылся, произвел все гигиенические процедуры и вышел на кухню.

Там за столом сидел весь красный и потный Чепайкин и, тяжело отдуваясь, обстоятельно и сосредоточенно пил липовый чай из большой синей кружки. Вокруг него преданно хлопотала тетя Нина, то подливая кипятка, то подсовывая всякие вкусняшки.

— О! Сергей Николаевич! — уважительно сказал он, отставил кружку в сторону, встал и почтительно пожал мне руку. — Садись чай пить со мной. Хороший чай, с медом. Мне Евсей по знакомству очень недурственного меду подогнал, давай-ка вместе пробовать.

— Спасибо, но я потом, — улыбнулся я, энергия во мне прямо бурлила, бушевала и требовала срочно движения. — Только немного на лыжах пройдусь и сразу же вернусь на чай.

— А я как раз оладушек нажарю! — обрадовалась отсрочке тетя Нина. — И рыбы.

— Договорились, — кивнул я.

Потом переоделся, взял стоявшие в холодном холле лыжи и палки и вышел во двор. Низкое утреннее солнце било в глаза, отражаясь от сугробов и заснеженных еловых лап. Воздух был столь кристально чистым и таким сладким, что хотелось его напиться. Я уже и забыл, как славно бывает по утрам в моем санатории в Морках. Москва — это, конечно, чудо чудесное, это хорошо и даже, можно сказать, круто, но нет ничего лучше, чем вот такое прекрасное, кристально морозное утро в еловом лесу.

Я встал на лыжи и заскользил по снегу, легко отталкиваясь палками и подставляя лицо морозному ветру. Двигался я легко и свободно и уже ничем не напоминал того обрюзгшего неповоротливого толстяка, в тело которого попал всего три месяца назад. Я радовался жизни и всему, что происходит, даже те мелкие и большие проблемы, которые постоянно окружали меня, давали почувствовать, что я живой и всем нужен.

Как же хорошо, как упоительно пить эту жизнь, дышать этим воздухом, смотреть на такую красивую природу!

В дверях флигеля показалась чья-то фигура и помахала мне рукой. Я притормозил, вглядываясь: фигура стояла против света, и лица было не разглядеть. Это была Райка — она стояла и улыбалась, немного смущенно.

— Здравствуй, Рая, — сказал я, улыбнувшись ей в ответ. — Получил твое письмо. Как у тебя дела сейчас обстоят?

— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — несмело улыбнулась она. — Дела у меня как всегда, нормально. Вы знаете, после всего этого я больше вообще не пью, наоборот, начала новую жизнь, делаю карьеру.

Слово «карьера» она произнесла столь уважительно, что мне аж захотелось рассмеяться, но тем не менее я выдержал серьезное лицо и спросил самым что ни на есть заинтересованным голосом:

— Значит, медицинский колледж? Все-таки Йошкар-Ола, как я тебе советовал?

— Да, — с достоинством сказала она. — Но не сейчас. Я сначала решу все дела с Борькой, сделаю ремонт в доме. Уже начала там все обустраивать — мне Татьяна подсказывает, как и что там делать, — а еще устроилась на работу. Вот когда решу все вопросы, тогда обязательно поступлю в колледж. Мы с Борькой будем вместе идти в новую жизнь, — улыбнулась она. — Когда он вырастет, ему не будет стыдно за мать.

— Что ж, очень рад, — сказал я совершенно искренне.

— Сергей Николаевич, — тихо спросила она, — а что вы скажете насчет того, чтобы стать крестным Борьки? Вы же не передумали?

— Ни в коем случае, — сказал я. — Когда крестины? Ты заранее скажи дату — я обязательно приеду.

— Думаю, что на этой неделе можно будет, — моментально просияла Райка, а затем спохватилась. — Я тогда пойду, а то мне еще посуду мыть надо.

— Иди, — сказал я, а сам заскользил в сторону леса.

Я ехал все дальше и дальше, и у самих хозяйственных построек заметил Япара. При виде меня он очень обрадовался. Я остановился, и мы перекинулись приветствиями.

— Как тут дела? — спросил я.

Хоть тетя Нина и остальные рассказывали, что к чему, услышать последние новости из уст Япара было необходимо.

— Да так, — сначала отвел он взгляд, но затем, что-то для себя решив, посмотрел мне в глаза. — Проблемы у нас продолжаются, — вздохнул он.

— В каком смысле? — нахмурился я, и сердце тревожно екнуло.

— Рощу еще дважды пытались поджечь, — сказал Япар.

У меня от этих известий аж похолодели руки, и лучезарное настроение испарилось без остатка.

— И почему мне никто не сказал?

— Я попросил вас не дергать, пока сами не разберемся, — признался Япар. — А вчера вы с Венерой с утра до ночи были заняты.

— Япар, такие вещи от меня не скрывают, — вздохнул я. — Как же так…

— Да, вот так, — ответил Япар. — Ну ничего, мы оба раза успевали затушить. Я парней своих в нужных местах расставил, так что они сразу все видят.

— И кто же это? — спросил я. — Удалось обнаружить?

— Да так, — пожал плечами Япар. — Следы кое-какие были. Одного человека проверяем, но прямых доказательств пока нет. Не хочу зря оговаривать. Как удостоверюсь — сразу скажу.

— Ну, ты расскажи хотя бы про свои подозрения, — сказал я, — потому что нужно понимать, кто враг.

— Нет, нет, — покачал головой Япар. — Пока не удостоверюсь, ничего говорить не буду.

— Ну, так ты же можешь еще долго ходить кругами, — рассердился я. — А рощу в конце концов погубят.

— Я думаю, что до завтра все выясню, — тихо и задумчиво сказал Япар. — Не беспокойтесь, Сергей Николаевич, я должен сам все это понять. И потом сразу скажу, честное слово, вы же меня знаете.

— Знаю, — кивнул я и хлопнул его по плечу. — Ладно, Япар. Удачи тебе. Так что давай, выясняй побыстрее. Надо эту заразу искоренять, причем срочно.

— Да мы и сами этого хотим, — кивнул Япар, и мы разошлись в разные стороны.

Я поехал дальше, но от прежней легкости и радости не осталось и следа. Однако интенсивная прогулка позволяла мыслям течь ровно, и на природе прекрасно думалось. Я размышлял о том, кто же из моих врагов будет жечь священную рощу. Фигуры такие, как Михайленко, Лысоткин и прочие мрази, я отмел сразу — не того они уровня, чтобы опускаться до каких-то там Морков и жечь непонятные деревья, это для них слишком мелко. Мои враги, точнее, враги Сереги, которые были из Казани, тоже вряд ли захотели бы этим заморачиваться, ведь, чтобы сделать именно такую гадость, надо быть в курсе всего и понимать сакральное значение рощи для жителей Морков и для существования санатория. Это стопроцентно кто-то свой, местный, тот, кто прекрасно знает реалии и прекрасно понимает, как изменится отношение моркинцев, после того как роща сгорит. Ачиков привык действовать в рамках кабинета: в его духе было исподтишка настучать куда-то повыше, написать донос или анонимку — это да, его почерк, а вот самому бегать по лесу с канистрой — вряд ли. Только он же подговорил вместе с Ротозеевым тех алкашей, чтобы они стырили у меня «Вазорелаксин икс», — значит, чужими руками действовать умеет, и вычеркивать его рано. Также отпадала и фигура Ротозеева: он, во-первых, уехал уже из района, во-вторых, даже он в адеквате и понимает, чем чревато подобное святотатство. И все же слова Япара — «он тут, рядом, среди нас» — не давали мне покоя. После двух новых попыток это выглядело уже не догадкой: кто-то свой, отмороженный, но при этом знающий местные легенды и верования, кто не остановится ни перед чем, для того чтобы добиться своей цели, а цель у него одна — убрать меня отсюда, лишить поддержки местной общины.

В задумчивости я отъехал далеко от санатория и заметил несколько несвежих цепочек следов, тянувшихся между поселком и нашей территорией. К санаторию из Морков вела дорога, и персонал обычно пользовался ею. Зачем кому-то несколько раз идти напрямик по глубокому снегу?

Следы были небольшими — скорее женскими или подростковыми. Я сфотографировал их с нескольких ракурсов и набрал Япара, но он не ответил. Решив сразу после завтрака разыскать его и привести сюда, я повернул обратно. Тетя Нина небось там уже оладушек и рыбы нажарила и уже сердится, что я не еду на завтрак, а все остывает. Тетю Нину в этом вопросе лучше было не раздражать, а то можно схлопотать полотенцем, как Валера и Пивасик.

Я подъехал к санаторию, снял лыжи и обмел с ботинок налипший снег. Из помещения навстречу вышла Диана. Она сильно изменилась с того момента, как вернулась из Казани. Теперь это была не та городская штучка-фифочка, что в самом начале. Серьезный взгляд и простая удобная одежда — овчинный полушубок, штаны на синтепоне, валенки и шапка-ушанка — говорили о том, что она сейчас больше занята работой и жизнью в Морках, чем своими личными делами.

При виде меня она вспыхнула и, постаравшись спрятать руки в старых грубых рукавицах за спину, сказала немного растерянно:

— Сергей, привет! Ты вернулся!

— Ага, — сказал я. — Прискакал позавчера вечером, меня Елисей вызвал.

— А, знаю, у них проблемы, — серьезно кивнула она, закусив губу. — А почему мне не сказал, что уже приехал?

— Ой, ты знаешь, Диана, позавчера я приехал уже к ночи и сразу занялся Венерой. А вчера то анализы, то бумаги Александры Ивановны, потом Ева с Наилем меня в оборот взяли. До тебя только сейчас добрался. Виноват, каюсь. Да еще Валера с утра концерт устроил — скакал у меня по одеялу, пока я спал, — фыркнул я.

— Да, Валера может, — рассмеялась Диана. — Хотя у меня на груди он скачки не устраивает, так меня и не полюбил, — вздохнула она и покачала головой. — Зато других обожает, ту же Алену Петровну.

— Да, Валера — зверь хитрый, и что у него на уме, понять невозможно, — согласно кивнул я.

— Послушай, Сережа… — начала Диана, но осеклась.

В этот момент из здания вышел хмурый Наиль и, нисколько не смущаясь тем, что мы разговариваем с Дианой, недовольным голосом буркнул:

— Как хорошо, что вы приехали, Сергей Николаевич.

Эх, как же я ему обрадовался! Потому что тягостный разговор с Дианой я уже и не знал, как бы аккуратно и красиво зафиналить, чтобы ее не обидеть. Поэтому сердитое появление Наиля было очень даже своевременным.

— Что там случилось? — спросил я.

— С землеотводом все нормально, — ворчливо отрапортовал он. — Я вас не напрягал, потому что все пока по плану идет. Ну разве что мы с Евой увеличили объем вывоза мусора по договору, — начал он, но я его перебил:

— Это понятно, там я даже не сомневаюсь. А что тебя сейчас смущает?

— Да вот вы же мне задание дали… — начал говорить он и прикусил губу, нахмурившись, и покосился на Диану.

— Какое именно? — не понял я.

— Ну да, по поводу Райки. Помочь ей оформить документы на возвращение Бориса, — сказал Наиль.

— И что? — уточнил я и добавил: — Вроде же все нормально: она не пьет, на работу устроилась, ремонт делать начала, даже планирует крестить Борьку, меня вон крестным позвала. Так что не так?

— Все не так, — нахмурился Наиль еще сильнее.

— Да говори уже ты! — вышел из себя я.

Диана невольно подалась вперед, прислушиваясь. Я взял Наиля под руку и отвел в сторону.

— Говори, что случилось, — тихо велел я.

— Да вот помните, бабка там была, у Райки, — так же тихо сказал Наиль.

— Пелагея, кажется? Да, помню что-то такое, — припомнил я. — И что не так с бабкой?

— Так она же человек довольно известный и имеющий связи в районе… — начал объяснять Наиль.

— Да мне плевать на эту бабку! Что она там мутит? — перебил я.

— Пелагея подала заявление в опеку и прокуратуру, — сказал Наиль. — Добивается, чтобы Райку лишили родительских прав, а потом хочет оформить опеку над Борькой.

— Но ей же сколько лет?

— Возраст будут оценивать отдельно. Материалов против Райки она собрала много, и связи в районе у нее есть. Угрозу надо воспринимать всерьез. Поэтому я думаю, что нужно сделать так… — Но договорить Наиль не успел.

Раздался чей-то вскрик, и мы обернулись. К нам изо всех ног бежала Тайра Терентьевна и истошно голосила.

— Что случилось? — закричали мы в один голос.

— Там Япар… Мертвый лежит! — выпалила она, сотрясаясь в рыданиях.

От этих слов у меня чуть не подкосились ноги.