Глава 11

Мы вернулись, и я увидел, как тетя Нина заглянула к Алене Петровне, которая до сих пор разговаривала с Сашкой, и позвала ее лепить пирожки.

Оставшись в одиночестве, Сашка заскучал: слонялся по коридору, не зная, куда себя девать, то что-то набирал в телефоне, то пялился в окно на заснеженные елки, то просто посвистывал.

— Лодырничаешь? — спросил я, когда мы с Елисеем вошли в коридор.

Он неопределенно пожал плечами и сказал:

— А что мне делать? Предпраздничная суета, все хлопочут, бегают, при делах. А я, честно говоря, даже не знаю, чем себя занять. На прогулку пока неохота. Пирожки лепить не умею. Бани у тебя тут еще нет — кстати, твой косяк. И вот, хоть убей, не представляю, как убить время до обеда. Может, в Морки смотаться, посмотреть? Там, говорят, интересная буддистская ступа есть. Это правда?

— Конечно есть, — кивнул я. — И съездить, кстати, мысль неплохая, можно хоть сегодня. Элен как раз собирается к Борьке на занятия, я попрошу — забросит вас с Елисеем до ступы, а на обратном пути подберет. Погуляете, посмотрите. Тут везде красиво.

— Отлично, — обрадовался Сашка.

Елисей тоже загорелся.

— А пока давайте-ка познакомлю вас еще кое с кем из наших специалистов, — сказал я и повел Сашку с Елисеем в кабинет Александры Ивановны. Елисей после разговора с Венерой все еще пребывал в каком-то задумчивом очаровании.

А вот кабинет Сашуля себе отгрохала — мое почтение. Как она пояснила, руководителем Моркинской райбольницы она вечно ютилась в каморке, где и шкаф-то было некуда впихнуть; я тот кабинетик прекрасно помнил. Здесь же свободных помещений у нас было завались, вот она и оторвалась по полной: выбрала самое просторное, где ремонт уже почти закончили, и теперь удовлетворенно восседала за массивным дубовым столом, что-то вбивая в компьютер.

Когда мы вошли, она задумчиво смотрела на экран.

— Здравствуйте, Александра Ивановна, — оживленно сказал я. — Вот привел вам новых бойцов нашего невидимого фронта.

— Отлично, — улыбнулась она и встала с кресла.

— Знакомьтесь, — и я коротко представил их друг другу.

Александра Ивановна внимательно присмотрелась к Елисею и, очевидно, осталась не слишком впечатлена. Вид у него и вправду был жалковатый, затюканный — скорее вчерашний школьник, чем врач и аспирант.

— Вы надолго планируете у нас остаться? — спросила она Елисея.

Я повторил ей то же, что рассказывал Венере, но, судя по задумчивому взгляду, не убедил. А вот Александр произвел впечатление вполне благоприятное. Особенно ее позабавило, что мы с ним однофамильцы, да он еще и Сергеевич, и вдобавок сын моего научного руководителя, — так что к нему она отнеслась заметно теплее.

Затем на шум голосов заглянул Самарцев, у которого кабинет оказался через стенку, и церемония знакомства повторилась точь-в-точь.

— Ну что? — спросил я, когда с официальной частью было покончено. — Как там наши вазорелаксиновые орлы?

Сашуля сделала квадратные глаза, посигналив мне на парней, мол, чужие, а я усмехнулся и сказал:

— Парни в курсе и тоже будут помогать нам с наблюдениями.

— Вот и хорошо, — обрадовался Самарцев и тут же заявил: — Слушайте, я тут подумал: а что, если ввести им внутривенно поддерживающий раствор глюкозы?

— А вот этого я бы не стала делать, — моментально возмутилась Сашуля (они с Самарцевым были уже сто лет оппонентами и спорили по малейшему поводу). — Мы ведь не знаем, как поведет себя эта смесь: алкоголь, вазорелаксин, да еще и глюкоза разом. Я бы не ставила такие эксперименты на людях.

Они заспорили, и Елисей тут же втянулся; все трое до хрипоты доказывали друг другу каждый свое. А у меня на сердце разлилось тепло — любо-дорого посмотреть. Эти трое явно нашли друг друга, и за судьбу своих задумок я теперь был спокоен: доведут до ума, никуда не денутся. Пока, правда, они больше напоминали крыловских Лебедя, Щуку и Рака, но это до первой притирки.

Мы еще немного пообщались и, чтобы не мешать Александре Ивановне работать, вышли из кабинета. Самарцев извинился и тоже убежал по своим делам — там вроде подвезли реактивы, которые ему надо было принять по акту.

— Ребята, теперь познакомлю вас с рабочими из местной марийской общины — вам с ними еще много работать, — сказал я. — Люди, между прочим, интереснейшие. Кого-то вы, может, уже видели, но там есть и другие. А еще покажу священную рощу.

Парни заинтересовались. Мы оделись и вышли из главного корпуса. И как-то так вышло, что почти в дверях столкнулись с Евой, которая только забежала с улицы — видимо, выскочила из машины. Ее короткий серебристый норковый полушубок был расстегнут, на волосах искрился иней, а взгляд сиял так, что впору голову потерять. К груди она прижимала пухлые папки — от толчка они посыпались на пол.

— Ой, извините! — воскликнула она.

— Я помогу! — вызвался Сашка.

Мы с Елисеем и рта не успели раскрыть, как он уже склонился и принялся торопливо, неуклюже собирать папки. Подхватив последнюю, протянул Еве, заглядывая ей в глаза.

— С-спасибо, — пробормотала она, вспыхнула, выхватила папки и побежала дальше, крикнув на ходу: — Сорян, опаздываю! У нас с Наилем онлайн-конференция с казанскими юристами!

— Ладно, — сказал я. — От меня же там ничего не надо?

— Нет! — бросила она, уносясь по коридору.

Я обрадовался.

— Ну и расчудесненько. Терпеть не могу эти скучные заседания. Пойдемте к парням.

Сашка стоял в коридоре и задумчиво смотрел ей вслед.

— Санек, ты че, уснул там? — спросил я.

— А? Что? — вздрогнул он и поплелся за нами.

Мы шли по дорожке, на которой вкусно поскрипывал снег — он пах не то арбузами, не то огурцами. К этому аромату примешивался терпкий еловый дух и дымок из кочегарки, и все это создавало такую предновогоднюю атмосферу, что на сердце было прямо ух хорошо-хорошо. Я шел и улыбался. Да и парням было уютно.

От такого умиротворения я усмехнулся и не удержался от шалости — дернул за развесистую лапу исполинской ели. Пушистый снег попал точнехонько за шиворот Елисею, а тот в ответ рассмеялся и начал рассказывать, как они в детстве точно так же гуляли по еловому лесу и бросались снежками. Вид у него стал живой, повеселевший.

За каких-то пару часов парень переменился совершенно: в глазах впервые засветилась настоящая радость. Отлегло — из своей депрессии он выбирался на глазах и уже не походил на затюканного суслика. А вот Сашка плелся позади, молчал и на сказочный заснеженный лес не обращал никакого внимания.

— Сашка, ты чего молчишь? — не выдержал я. Только что я рассказал смешной случай, как Борька выпросил у Элен красно-синий карандаш, Елисей хохотал, а Сашка даже не улыбнулся. — Случилось что-то?

— Слушай, а кто эта девушка? — внезапно спросил он.

— Какая? — не понял я. — Ты про Венеру Эдуардовну, которая будет выдавать Елисею таблетки?

— Нет. Вот та, что с папками была.

— А это Ева Александровна Ракицкая, — улыбнулся я. — Она соинвестор санатория и юрист.

— Понятно, — пробормотал Сашка и опять надолго умолк.

Елисей принялся излагать свои соображения насчет дополнительных исследований наших вазорелаксиновых воришек, я отвечал, и мы так увлеклись, что про Сашку совсем забыли. Дошли до общины, познакомились с работягами, вернулись — а сын все так же молчал, погруженный в какие-то свои мысли. А потом и вовсе отстал по дороге.

Я не мешал: надо человеку побыть наедине с собой — пусть побудет.

— И это обязательно нужно сделать! — горячо доказывал мне Елисей. — Ты же сам понимаешь, показатель устойчивости эритроцитов лучше всего характеризует энергетический дефицит клетки!

— Послушай, Елисей, — покачал головой я. — Да, показатели устойчивости эритроцитов могут косвенно отражать повреждение мембраны и нарушения метаболического состояния эритроцита, но не являются специфическим или лучшим маркером энергетического дефицита клетки…

— Сыночек! — вдруг издали услышал я и осекся на полуслове.

Оглянувшись, я увидел, что прибыл первый десант из Казани. Из машины выбрался отец Сереги и, довольно улыбаясь, одобрительно закивал, оглядывая территорию санатория:

— Эвона как! — крякнул он, потирая руки. — Кто бы мог подумать? М-да, дела-а…

Вера Андреевна тоже вышла из машины и аж всплеснула руками:

— Сереженька! Я, конечно, тысячу раз от тебя про этот санаторий слышала. Но чтоб настолько… кто бы мог подумать…

Сзади хлопнула дверь, и из автомобиля выбралась Маруся. Вид у нее был донельзя понурый, так что мое отцовское сердце дрогнуло. Но как бы ни хотелось броситься к дочери, по традиции пришлось сперва обнять мать Сереги, потом отца — и только затем я подошел к Марусе.

— Ну, как ты? — тихо спросил я, вглядываясь в ее лицо.

— Нормально, — вздохнула она, пытаясь бодриться, но по покрасневшему носу и потухшим глазам было видно, что нормально там далеко не все.

— Давайте выгружаться! — велела деловитая Вера Андреевна, чтобы отвлечь всех от грустных мыслей.

Глянув на багажник, я уважительно присвистнул — машина аж прогибалась от барахла.

— Ого, — сказал я. — Эк вы нагрузились, товарищи.

— Да это не мы, — хмыкнул Серегин отец. — Это Маруся с вещами приехала.

Маруся отстраненно пожала плечами:

— Не вышло оставить вещи в гостинице. Подумала — может, перееду к тебе, поживу немного, если ты, конечно, не против.

— Конечно, не против, — сказал я и, увидев рядом мужиков из бригады, кивнул: — Ребята, помогите, пожалуйста, перетащить вещи. А вы все идите в центральный корпус — там Александра Ивановна или тетя Нина покажут вам комнаты. Маруся, я страшно рад, что ты приехала. И хватит уже киснуть — все наладится, гарантирую. Вот увидишь.

Маруся кивнула мне из вежливости, но мысли ее сейчас были далеко-далеко.

Когда мы с парнями перенесли последние баулы и я вернулся в главный корпус, то обнаружил, что все уже отлично устроились.

— Устала с дороги? — спросил я Марусю.

Ответить она не успела — к ней бросился Сашка, как раз входивший в дверь:

— Маруся! — в радостном изумлении закричал он. — Ты тут!

— Сашка! — обрадовалась она, и они принялись обниматься.

— И не сказал! — попенял мне сын.

— Сюрприз хотел сделать, — пожал я плечами.

Судя по Сашкиному довольному лицу, сюрприз удался. И надо же такому случиться, что в этот момент из комнаты вышла Алена Петровна с банкой компота. При виде Маруси она охнула:

— Марусенька! — И всплеснула руками, забыв, что держит полную трехлитровую банку.

Банка со всей дури плюхнулась об пол и оросила щедрыми вишневыми брызгами свежепобеленную стену.

— Компот! — ахнула тетя Нина, увидевшая концовку представления.

— Ремонт! — схватилась за голову Тайра Терентьевна, тоже подтянувшаяся на шум — полюбопытствовать, к чему вся суета.

А Алена Петровна, Маруся и Сашка тем временем обнимались и рыдали. Сцена была до того умилительная, что все даже о компоте и стенах забыли. Я же стоял, смотрел на них и лихорадочно соображал: как объяснить, каким образом все они разом оказались в одном месте в одно время? Ничего путного в голову не шло. А когда Алена Петровна посмотрела на меня вопросительно, мол, что за дела, я сделал невиноватое лицо и строго показал на разлитую лужу компота.

— Алена Петровна! — сказал я укоризненно.

Мой коварный расчет сработал: она охнула и спохватилась. А я еще и злорадно добавил:

— И Валера сейчас лапы порежет.

— Ой, точно! Стекло! — сказала она и убежала на кухню за веником, совком и тряпкой.

Маруся, поглощенная своими переживаниями, с расспросами ко мне пока не лезла — и я с облегчением отложил тяжелый разговор на потом. Хотя что говорить дальше, по-прежнему не представлял: ни одной вменяемой версии у меня не было.

И в этот момент позвонила Полина Фролова:

— Сергей Николаевич! — выпалила она, и по одному тону стало ясно: стряслось что-то нешуточное.

— Что случилось? — озабоченно спросил я.

— Ох, тут такое началось… — Она всхлипнула. — Представляете, комиссию из Йошкар-Олы все-таки назначили на первые рабочие дни января. А приказ о лишении меня премии уже на доске…

— Полина Илларионовна, — твердо сказал я, — обещаю: ничего этого не будет. Успокойтесь, пожалуйста, и займитесь своими делами. А с Ачиковым я разберусь. Прямо завтра с утра.

— С-спасибо, — пробормотала она и отключилась.

Я посмотрел на часы. Поздно, но это уже неважно: утро Ачикову покажется адом. Он перешел черту, когда решил наказать Полину за то, что помогла нам спасти жизнь Сотникова, — и пора наконец поставить его на место. Так что завтра и чертову Ротозееву из дома престарелых не отвертеться.

После этого решения, признаюсь, я самым бессовестным образом подслушивал женские разговоры, прижавшись ухом к щели в стене: мне позарез нужно было понять, что натворил Терновский. В комнате у тети Нины наши бабоньки наперебой утешали Марусю. Собралось все женское общество: тетя Нина, Алена Петровна, Вера Андреевна, Сашуля, Элен — и даже Тайра Терентьевна заглянула на огонек. Марусю успокаивали хором, а она, вместо того чтобы толком рассказать, что стряслось, только плакала. Все охали, ахали, поили ее чаем и потчевали вареньями.

Наконец, насколько я понял, Маруся уже объелась вареньем — но все равно продолжала рыдать.

— Да, все мужчины такие, — обличительно вздохнула Тайра Терентьевна. — Смешно искать в них тонкую душу и понимание.

— Дубоголовые они, — поддакнула Александра Ивановна и тяжко вздохнула, видать, вспомнив что-то эдакое из собственной биографии.

И все поддержали их коллективным вздохом.

— А вот когда я была молодая… — начала тетя Нина. — Был у меня один подполковник…

Затем она поняла, что сболтнула лишнего, и перевела разговор на дубоголовость мужчин. Все повздыхали и подтвердили:

— Да, мужики нынче не те пошли.

Маруся от этого заплакала еще горше.

— А вот когда я… — снова начала Сашуля, но вдруг сконфузилась и умолкла.

— Так что твой этот профЭссор сделал? — не выдержала все-таки тетя Нина, обнаружив, что Маруся уже достаточно накормлена вареньем и напоена чаем. — Расскажи, что случилось?

— Да он гад такой, как он мог… — всхлипнула Маруся.

— Стоп, давай по существу, начни с самого начала, прям с самого-самого, — велела тетя Нина.

— Конечно.

В общем, из сбивчивого Марусиного рассказа стало понятно, что она пришла с работы и приготовила невероятно вкусный, наваристый борщ. Потом прибежал Терновский — время было к десяти вечера — и долго рассказывал, что на ученом совете опять что-то намутил Михайленко и какой он гад. А потом Маруся снова разрыдалась.

— А что потом было? Он ударил тебя? — нахмурилась Тайра Терентьевна.

— Нет, хуже!

— Что может быть хуже? — ахнули все бабоньки.

— Он мой борщ ел без аппетита!

В комнате воцарилось потрясенное молчание, а я еле сдержался, чтобы не хрюкнуть.

— А ты что? — дипломатично спросила Вера Андреевна.

— А я его спросила, как он так может?

— А он что сказал?

— А он сказал, мол, ты свеклу положить забыла…

Дальше я слушать это уже не мог — выскочил из комнаты, зажимая рот, чтобы не заржать в голос. Вот за что я люблю наших женщин: сама придумала, сама обиделась. Бедный Терновский, но Маруся, конечно, та еще штучка. Тем более Борька прав — что за борщ без свеклы? В ней же вся польза для сосудов! Впрочем, ладно, ничего: скоро он приедет — и пусть мирятся, потому что тянуть дальше уже нельзя.

Примерно через час мы с Марусей, Сашкой, Елисеем и Серегиными родителями вышли на улицу, и в этот момент прямо к самому крыльцу подкатил автомобиль Терновского.

Я хмыкнул. Из машины вышел Борька, взволнованный и красный, в руках он держал огромный букет примерно из ста роз.

— Маруся! — закричал он. — Я тебя люблю, хочешь новую шубу, кольцо с бриллиантом и замуж за меня?

— Лучше помоги мне сделать статистику к третьей главе диссертации, — согласилась Маруся, потому что правда была на ее стороне.

Ведь всем известно, что если жена сварила борщ, то есть его без аппетита никак нельзя, даже если она и забыла положить туда эту чертову свеклу.