Глава 12

Тридцать первого декабря Прохор Евграфович подал машину к крыльцу в начале десятого. Честно говоря, я думал, что московского профессора Терновского придется пинками вытаскивать из-под теплого одеяла, но ничего подобного.

Напротив, это уже Борька красовался на переднем сиденье, застегнутый до подбородка, с портфелем на коленях, когда я только подошел к машине.

Впрочем, причину его боевой готовности я понимал. Вчера вечером Маруся прошла мимо, глядя на него как на пустое место, а после такого мужчине жизненно необходимо срочно стать где-нибудь очень важным и очень нужным. Ну вот Борька и решил направить свою ярость в мирное русло. Хотя как сказать… мирное.

— Долго спишь, Епиходов, — свирепо проворчал он вместо приветствия.

— Доброе утро, Борис Альбертович. Между прочим, я с шести на ногах.

— Вот и я говорю — долго… собираешься! — хмыкнул Борька, перехватив портфель поудобнее, и уставился на дорогу с осуждением.

Прохор Евграфович тронулся, деликатно промолчав. Похоже, Элен выучила его возить любых пассажиров с одинаково непроницаемым лицом.

Ехали мы молча. Снегу за ночь навалило щедро, и по обочинам лежали отвалы в пояс высотой. День обещал быть плотным: до обеда — пансионат, фокус-группа и еще один разговор, отдельный, про который Борьке знать пока не нужно. Ну а после обеда… наступал Новый год. Вернее, старый выходил на финишную прямую последних часов, тут было бесполезно что-то планировать — с таким-то числом гостей в санатории.

— Кстати, Борис Альбертович, а письмо-то у них? — спросил я, когда впереди показались моркинские крыши. — Про наш допуск?

— Со вчерашнего вечера, — важно ответил Борька. — И на бланке, и с печатью, и с подписью. Все как эти деятели любят. Я, Епиходов, в отличие от некоторых, вопросы решаю заранее.

— Кто бы сомневался, — улыбнулся я.

— Вот и не сомневайся.

Ворота пансионата были расчищены и гостеприимно распахнуты. У будки топтался тот самый мужик в форменной куртке, который уже не пускал меня.

Увидев нас, он вытянулся, потом ссутулился, попытался сделать и то и другое одновременно и в результате стал ниже ростом на полголовы. Смотрел он при этом строго мимо меня, как будто начальство ему запретило замечать всех с фамилией Епиходов.

Я его понимал — человеку с ипотекой и двумя внучками на шее лишние проблемы на работе ни к чему.

На крыльце нас уже ждали. Ротозеев Валентин Захарович, заведующий, собственной персоной — в белом халате поверх костюма и с лицом именинника. Он скатился по ступенькам навстречу, раскинув руки, готовый обнять и нас, и машину.

Я аж глазам своим не поверил, когда Ротозеев заголосил:

— Борис Альбертович! Дорогой вы наш! А мы ждем, с самого утра ждем! — Он потянулся было к Борькиному портфелю и к самому Борьке, но тот увернулся. — И Сергей Николаевич с вами, вот радость-то какая!

Он радушно пожал мне руку своей влажной ладошкой, а я мысленно хмыкнул. Радость, ну-ну. На днях этот Ротозеев запретил пропускать меня за порог, а когда я позвонил, бросил трубку. И что же изменилось?

Я мысленно потянулся к Системе и запустил эмоциональное сканирование.

Сканирование завершено.

Объект: Ротозеев Валентин Захарович, 57 лет.

Доминирующие состояния:

— Страх ситуативный (84%).

— Враждебность скрытая (79%).

— Подозрительность обоснованная (66%).

Дополнительные маркеры:

— ЧСС 108, гипергидроз ладоней и лба.

— Улыбка без вовлечения круговых мышц глаз.

— Суетливость рук, поисковые движения.

Вот, значит, как. Понятно, грозная бумажка из Москвы и профессор оттуда же — непонятно, чего ожидать. А вдруг проверка? Рыльце-то у этого голубого воришки точно в пушку… Ладно, посмотрим, во что все это выльется.

— Проходите, проходите! — лопотал Ротозеев, который семенил впереди, распахивая двери. — У нас и чай готов, и к чаю все как положено! Борис Альбертович, вы не представляете, какая честь для нашего скромного учреждения…

— Отчего же, представляю, — с важным видом сказал Борька. — Сейчас посмотрим, что у вас там к чаю положено.

К чаю у заведующего действительно было все как положено, и даже сверх того: дорогие конфеты, нарезанный сервелат и сыр, лимон тонкими дольками, обсыпанный сахаром, мед в вазочке, виноград и печенье трех сортов… и, само собой, бутылочка французского коньяка «Курвуазье». Приличненько так.

Борька одобрительно хмыкнул, уселся, отхлебнул чаю и заговорил. Слушать его в такие минуты было одно удовольствие.

— Что же вы, Валентин Захарович, чините препятствия федеральной программе исследований активного долголетия? — неторопливо и весомо спросил он.

Ротозеев при слова «федеральная» чуть в обморок не упал. Пока Терновский говорил, у него на лице отражалась вся гамма эмоций: от «сейчас проверят и посадят» до «а вдруг и мне что-нибудь перепадет».

— … поэтому ваше учреждение, Валентин Захарович, попадает в число опорных площадок, — с мудрым и чуть утомленным видом вещал Борька, не забывая помешивать чай ложечкой. — Наблюдательная фокус-группа, двадцать человек, регулярный мониторинг. Никаких вмешательств, никаких препаратов — наблюдение, замеры, рекомендации. Кстати, и вашим сотрудникам методическая польза. Ну и, сами понимаете, отчетность пойдет наверх, в том числе по линии министерства.

— Наверх, — эхом повторил Ротозеев и дрожащими руками промокнул лоб салфеткой. — Министерство… Конечно, конечно. Мы всегда, мы же всей душой…

Хмыкнув, я поднялся и сказал:

— Вы тут пока говорите о высоких материях, Борис Альбертович, я начну обход, с вашего позволения.

— Может, вас проводить? — раболепно дернулся Ротозеев.

— Не стоит, я помню дорогу, — улыбнулся я ему как можно доброжелательнее. — Вы лучше Бориса Альбертовича не оставляйте без внимания, он про федеральную программу может долго говорить.

— Иди уже, Епиходов, — хмуро велел Борька, не оборачиваясь. — К двенадцати чтоб первые данные были у меня. Мухой!

«Мухой», ну надо же. Словечко, которым я сам гонял ординаторов и аспирантов, того же молодого Борьку Терновского, вернулось ко мне. Карма, она такая, итить ее!

Я оставил этих двоих ворковать, а в коридоре меня перехватил медбрат — тот самый плечистый, что в прошлый раз таскал носилки с Марьей Ивановной. Та упала, чуть не сломала шейку бедра.

— Сергей Николаевич, здравствуйте! — воскликнул он. — Вы к нашим? Я сопровожу, у меня все равно процедуры по второму этажу.

— Здорово. — Я пожал ему руку. — Сопроводи, пожалуйста. Как там Марья Ивановна, кстати?

— Ходит! — Он расплылся в улыбке. — С палочкой, но сама, до столовой и обратно. Как вы тогда велели: холод, покой, потом расхаживаться. Она вас, между прочим, часто вспоминает добрым словом.

Приятно, черт возьми. Хоть кто-то в этом заведении вспоминает меня без страха пополам с ненавистью.

Второй этаж заведения вовсю готовился к Новому году: кто-то старательно, хоть и криво, навырезал бумажных снежинок и налепил их на евроокна, на стены повесили выцветшую мишуру, а радиоприемник на тумбочке обещал к вечеру снег по всей республике.

Народ сидел по привычным местам. Двое дедков стучали в домино, вполголоса переругиваясь, за угловым столиком шелестели газетами, и только старушка в теплом платке все так же отчужденно смотрела в окно — за две недели она, похоже, не поменяла даже позы.

Дальше я пошел по заранее намеченному списку: присаживаясь рядом, спрашивал про сон, про аппетит и про то, что болит по утрам, кивал и записывал — обычный, со стороны, врачебный обход. А Система тем временем отрабатывала за целую поликлинику, выдавая мне все данные по каждому: паспортный возраст, а под ним биологический.

Закономерность вырисовывалась быстро и безрадостно. У пансионатских биологический возраст обгонял паспортный на пять-восемь лет почти у всех. Казенная еда с огромным дефицитом белка и полезных жиров, не говоря уж о витаминах, минералах и клетчатке, казенный распорядок, лекарства горстями, а главное…

…ненужность, которая сушит человека надежнее любого диагноза. Аделаида Петровна, бывшая ударница, бодрилась и держала спину, но цифры у нее были стариковские; у плотника с золотыми руками, Михаила Потаповича, — такие же, потому что руки его тут никому не требовались.

Между делом я опрашивал персонал, и, убедившись, что Ротозеева рядом нет, со мной активно делились информацией о пациентах, ничего не скрывая. Очевидно, моя репутация в их глазах была значительно выше, чем у заведующего.

Я записывал данные столбиком: паспортный возраст, оценочный, разница. Для Борьки это будет называться «предварительная фенотипическая оценка по внешним маркерам и анамнезу». Для меня это были двадцать две причины достроить санаторий поскорее.

И чуть ли не впервые я подумал, что вопрос питания в санатории выходит чуть ли не на первое место.

В последние годы наука все выше и выше ставила для любого возраста, а особенно для стариков, ценность белка. Без него мышцы уходят быстрее — и это не фигура речи. С возрастом организм все хуже откликается даже на обычную порцию белка: чтобы запустить строительство мышечной ткани, аминокислот требуется больше, чем в молодости. Если их не хватает, тело начинает экономить и понемногу разбирать собственные мышцы. Человек вроде бы ест досыта, вес может даже не меняться, а сил становится меньше: тяжелее вставать со стула, подниматься по лестнице, удерживать равновесие.

Страдают не только мышцы. Белок нужен для ферментов, гормонов, иммунных клеток, восстановления кожи и внутренних тканей. При его дефиците раны заживают медленнее, после болезни человек дольше приходит в себя, а любая неделя в постели оборачивается заметной потерей силы. Для стариков это особенно опасно: потерял немного мышц — стал меньше двигаться, стал меньше двигаться — потерял еще больше.

Так что тетю Нину с ее оладушками придется приструнить. Блины могут остаться, но уже не вместо еды, а рядом с ней. Творог, кефир, яйца, рыба, мясо, птица, орехи, бобовые — вот что теперь должно было стать основой санаторного меню.

Сбился с мысли, когда у окна в конце коридора меня окликнули.

— Доктор! Молоденький! Подойди-ка.

На кровати в маленькой комнате на двоих сидела сухая, легонькая, в чем только душа держится, старушка с абсолютно белой головой одуванчиком и неожиданно яркими, молодыми глазами. Я ее сразу вспомнил по прошлому визиту, хотя тогда пообщаться не удалось, а Система подсказала имя: Евдокия Карповна, восемьдесят девять лет.

— Евдокия Карповна?

— Она самая. — Хозяйка засуетилась, пошарила под подушкой и вытащила сверток из вафельного полотенца. Внутри обнаружились сухари — ровные, подсушенные, сложенные один к одному. — На-ка вот. Бери.

Санитарки мне на нее уже пожаловались: прячет хлеб, сушит на батарее, под подушкой склад, того и гляди мыши заведутся. Просили повлиять.

Но я смотрел на сухари и на плашку над белой головой — восемьдесят девять паспортных, восемьдесят два биологических, легкая, крепкая, из тех, кто всех тут переживет, — и влиять не собирался. Девочку, которую в сорок втором вывезли по Ладоге и отправили в Марий Эл, отучать от хлеба под подушкой поздно и незачем. Пусть лежит.

Я взял сухарь и надкусил. Сухарь был отличный, с солью.

— Спасибо, Евдокия Карповна. Вкусно.

— Вот! — Она подняла палец с видом человека, выигравшего спор. — А то ходят тут некоторые: «Спасибо, не хочу, я сытый». Сытый он. Запомни, милок: когда тебя угощают — бери. Всегда бери, хоть кусочек, хоть корочку. Тебе не еду дают, дурачок. Тебе человек душу протягивает, а ты ему — «сытый».

Она с ворчанием аккуратно, стараясь не уронить ни крошки, завернула остальные сухари обратно в полотенце и упрятала под подушку.

— Кто ж вас такому научил, Евдокия Карповна? — спросил я.

— Жизнь научила. И один умный человек, здешний, марийский, — ответила она уже спокойнее. — Мы в эвакуацию приехали — кожа да кости, а он нам молока принес. Мамка моя гордая была, отказывалась. Тогда он ей сказал: «Не отнимай у меня возможность сделать доброе дело. Сегодня я могу помочь тебе, а завтра ты поможешь кому-нибудь другому». Только лет через двадцать я поняла, что, когда отказываешься от добровольной помощи, делаешь хуже не только себе, но и тому, кто ее предлагает.

Дожевав сухарь, я поблагодарил и пошел дальше, раздумывая над словами Евдокии Карповны.

Выходит, мы слишком легко записываем в добродетели умение отдавать и почти никогда — умение принимать. Отдать приятно, понятно, потому что тогда именно ты сильный и щедрый. Зато вот принять — значит на минуту признать, что не со всем справляешься сам. Наверное, потому это и труднее. Но человек ведь не камень, в одиночку не выстоит. Как там говорят? Один в поле не воин.

Так что… Сегодня один тебе помог, завтра ты сам кого-то выручил, а послезавтра тот третий подхватит уже тебя. Круговорот добра в природе.

В соседней комнате за столом у окна сидел прямой, аккуратный старик и писал на тетрадном листе. Еще один мой по списку — Матвей Гордеевич, восемьдесят три года.

— Не помешаю, Матвей Гордеевич? — спросил я, остановившись в дверях.

— Присаживайтесь, молодой человек, — вежливо кивнул он. — Только я сначала абзац закончу, а то мысль уйдет.

Я терпеливо ждал, пока он допишет. А он, закончив, кивнул сам себе и сложил лист вдвое. На тумбочке стояла жестяная коробка из-под чая, и таких листов в ней скопилась уже толстая пачка.

— Оленьке пишу, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Супруге моей. Каждый день. Четыре года как ее нет. Вы только не подумайте, молодой человек, я в своем уме и понимаю, что почта туда не ходит. Просто за полвека привык ей все рассказывать, а привычку такую ломать себе дороже. Врачи сначала лечить меня от этого хотели, потом отстали.

— А про что пишете, если не секрет? — поинтересовался я.

— Про все. Вчера про компот писал, что переслащивают. Сегодня вот про вас. Пока вы там с другими общались, мне уже передали, что приехал, мол, тот самый доктор, которого по телевизору показывали.

Я, признаться, не нашелся, что на это ответить. А Матвей Гордеевич неторопливо и обстоятельно убрал лист в жестянку, закрыл крышку и посмотрел на меня ясным взглядом.

— Вы человек молодой, я вам одну вещь скажу, пригодится. Когда ваша женщина куда-то уходит — хоть в магазин, хоть спать, — никогда не отпускайте молча. Скажите ей что-нибудь. Доброе, простое… да какое угодно, любое: платок тебе идет, щи удались, иди уже, горе мое. Что угодно, лишь бы вслух. — Он побарабанил пальцами по жестяной крышке. — Я вот всегда думал, что успеется. В общем, чего говорить-то, и так все понятно… было. А теперь пишу все, что не досказал тогда. Четыре года пишу, и конца не видно, сколько всего не успел сказать…

Он говорил что-то еще, вспоминал, а я вдруг подумал, что самые страшные слова не те, что брошены сгоряча, а те, что так и не сказаны. Которые так и остались внутри, потому что казались лишними или само собой разумеющимися.

Мы почему-то бережем нежность, словно боимся, что от частого употребления она кончится. Откладываем благодарность, похвалу, простые слова вроде «я рад, что ты рядом» на потом. На какой-нибудь более подходящий случай. А потом выясняется, что случай был каждый день.

Был.

А теперь нет.

Договорив с Матвеем Гордеевичем, я пожал ему руку, пообещал зайти после праздников и вышел, а в коридоре постоял с полминуты у окна. В санатории меня ждала Маруся, с которой я так и не поговорил толком про ее ссору. Ждал сын, который молчит о своей ране, а я делаю вид, что не замечаю. Успеется, да.

Я вдруг понял, что сам ничем не лучше Матвея Гордеевича. Думаешь, можно носить в себе несказанное, а в подходящий момент выложить все разом. Только подходящего момента обычно не бывает. Есть кухня, коридор, дорога домой, пять минут перед сном. Есть человек рядом, пока он еще рядом.

С Марусей надо было поговорить сегодня. И с Сашкой тоже, пока не уехал.

Ладно. Пора работать.