Глава 14

Борька Терновский обнаружился в столовой. По его словам, он там «инспектировал пищеблок», а по-моему, просто прятался от Ротозеева с его конфетами и коньяком. Я его понимал. С рассерженной Марусей в санатории пить с раннего утра коньяк было бы неосмотрительно. Даже с учетом грядущего Нового года.

Мы сели за стол с обшарпанной клеенкой, и я положил перед Терновским записи: два десятка фамилий, у каждой — паспортный возраст, моя оценка и разница.

— Ну, давай посмотрим, что там у тебя, — вальяжно протянул Борька, после чего молча все прочитал. Замер на мгновение, вернулся к началу и прочитал еще раз.

— Епиходов, — уже не так вальяжно сказал он наконец и поднял на меня изумленный взгляд, — откуда эти цифры?

— Предварительная фенотипическая оценка, Борис Альбертович. Внешние маркеры, анамнез, функциональные пробы. Та самая шкала, помните, мы с вами ее в методику закладывали. Лабораторией подтвердим в январе, но ставлю что угодно на кон, что разброс подтвердится плюс-минус год.

— Плюс-минус год он ставит на кон… — ворчливо буркнул Борька и ткнул пальцем в столбец разницы. — Ты понимаешь, что это такое? Двадцать человек, у восемнадцати фенотип обгоняет паспорт, при том что у всех казенное учреждение, одинаковый режим и одинаковый рацион! Это же чистая выборка, Епиходов! Ее же сам бог велел сравнивать с твоим санаторием!

Тут он, конечно, преувеличил, потому что для чистой выборки этого мало. Одни и те же условия заведения не делают группу чистой: различаются возраст, пол, диагнозы, лекарства, стаж проживания, прежний образ жизни и исходное здоровье. Экологию, в конце концов. Но Борька вошел в такой раж, что я даже не стал с ним спорить, когда он принялся фантазировать дальше:

— Одна среда против другой, при сопоставимом исходном материале!.. — Борька вскочил, сел, снова вскочил и забегал между столами, размахивая моим блокнотом. — Такого материала у меня не было за всю карьеру. Слышишь, Епиходов? За всю! Да в том же Цюрихе за такой базой данных очередь из трех институтов стояла бы! Шикарная первичка!

— Слышу, Борис Альбертович. Вы блокнот-то отдайте.

— Погоди с блокнотом! — Он отмахнулся и остановился напротив, азартный и всклокоченный, разом помолодев лет на двадцать. — Значит, так. Бумаги, какие надо, в общем, любые. Письма, договор с учреждением, этический комитет — все сделаю, все подпишу, из-под земли достану. Фонды найдем: под такую заявку дадут, я уже знаю, кому ее показать. С тебя протокол наблюдения и январские замеры. И не вздумай мне тут скромничать, Епиходов, это уже не твоя богадельня, это настоящая наука! И смотри, чтоб Лысоткин не пронюхал!

Глядя на то, как доктор наук и член всех мыслимых комиссий носится по столовой, прижимая к груди мой блокнот, я подумал, что Борька на глазах превращается в соратника.

— Договорились, Борис Альбертович, — улыбнулся я. — Только у меня остался еще один пациент.

— Мухой! — крикнул он мне вслед и снова уткнулся в таблицу.

Аристарха Петровича Игнатова я оставил напоследок сознательно. Еще в первый приезд, две недели назад, этот молчун с прозвищем Трутень озадачил нас всех: Борька дал ему на вид семьдесят, Маруся и вовсе шестьдесят пять — при восьмидесяти пяти паспортных. Я же тогда, грешным делом, записал его в лодыри из небезызвестной крыловской басни и отложил на потом. И не зря, теперь у меня появился надежный инструмент.

Обитал Игнатов в дальней комнате, и один. Причем, как я понял, сравнивая его жилье с тем, что уже видел, в тех самых «апартаментах повышенной комфортности», которыми так гордился Ротозеев.

Когда я вошел, Игнатов стоял у окна, прислонившись к подоконнику, а когда обернулся на стук, мне удалось изучить его профиль.

Игнатов Аристарх Петрович, 85 лет

Прозвище: Трутень.

2-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Любопытство.

Биологический возраст: 70.

Не веря своим глазам, я перечитал плашку дважды. Восемьдесят пять паспортных — семьдесят биологических. Минус пятнадцать лет.

Так не бывает.

То есть вот как: плюс бывает сколько угодно, один Елисей чего стоит с его плюс десять к паспортному. А я? Серегино тело вообще на пятнадцать лет старше, чем по паспорту! Минус два-три года видел у деревенских крепышей… Но минус пятнадцать! На минуточку, у старика из дома престарелых, на таких же невнятных казенных харчах, при втором-то уровне социальной значимости, то есть у человека, который, если верить Системе, за всю жизнь не дал обществу почти ничего?

— Что, доктор, — весело сказал Игнатов, и в его серовато-белесых глазах мелькнула смешинка, — опять пришли спрашивать, почему я Трутень?

— Пришел спросить, как спите и что болит, — чуть смутившись, ответил я.

— Сплю как младенец, не болит ничего, — пожав плечами, ответил старик, после чего неторопливо уселся на стул у окна и посмотрел на меня снизу вверх. — Скучные вы вопросы задаете. В тот раз поинтереснее спрашивали.

— А на интересный вы, помнится, так и не ответили. Мне тогда позвонили не вовремя.

— Было дело, — сказал Игнатов и хмыкнул. — Воду вам тогда перекрыли. Нашли, кто?

Я запнулся. Разговор он, выходит, помнил до мелочей — включая чужой телефонный звонок двухнедельной давности.

— Разобрались, — ответил я. — А вы наблюдательны, Аристарх Петрович.

— А что мне тут еще делать? — пожал плечами он. — Только сплетни и остается собирать. Все ж какое-никакое, а развлечение. Вы спрашивайте, а я посмотрю.

— Хорошо. Чем вы всю жизнь занимались, Аристарх Петрович?

— Жил, — с готовностью ответил он.

— Работали где?

— Где придется. Больше — нигде.

— И как здоровье при такой трудовой биографии?

— Сами видите. — Он развел руками, приглашая полюбоваться, и снова тихо посмеялся. — Вы, доктор, не серчайте. Вы человек ученый, вам надо, чтобы все сходилось. А оно не все сходится. Оно так даже интереснее, нет?

— Еще как, — согласился я, активируя эмпатический модуль. Но старик говорил искренне и веселился вовсю.

Так что, пытаясь понять феномен, я задал еще пяток вопросов — про родню да про то, давно ли он здесь, — и получил пяток таких же гладких ответов без единой зацепки. При этом дед не притворялся глухим и не гнал меня, наоборот, ему было занятно. Модуль показал самое неподдельное любопытство.

— Аристарх Петрович, я записываю вас в группу наблюдения, — сказал я, поднимаясь. — Первым номером. Замеры с января, ничего колоть и заставлять глотать не будем, как уже говорилось, только смотреть за вами будем.

— Смотрите, — развел руками Игнатов. — Кто же вам запретит? Смотреть — спросу не требует. Да и нам развлечение.

Вниз я спускался мимо окна, заклеенного кривыми, вырезанными чьей-то нетвердой рукой бумажными снежинками, и на середине пролета остановился: тридцать первое декабря, через двенадцать часов вся страна сядет за столы, а у здешних стариков праздника — вот эти снежинки да искусственная елочка в холле, и отбой по распорядку.

Ну, мы это дело быстро исправим. Ева и Элен с остальными вот-вот должны подъехать, ждут моей команды, вот только до всего этого праздника нужно выжать из Ротозеева то, что нужно.

Забрав у Борьки блокнот, я вписал данные: «Игнатов — № 1. Паспорт 85, оценка 70. Объяснения нет». Подумав, добавил: «Пока нет».

Борька, прочитав цифры, выпучил глаза и отвесил челюсть.

— Это что? Это как?

— Вы же сами Игнатову при первой встрече больше семидесяти не давали, — улыбнулся я. — Вот, моя методика подтвердила это.

Борька забросал меня вопросами, и я терпеливо на все ответил, чувствуя, как краснеют от мороза щеки и замерзают уши. Так что, когда Борька впал в раздумья, я воспользовался моментом и сказал:

— Побудьте в машине, Борис Альбертович, я кое-что забыл.

И направился назад в здание. Борька, погруженный в таблицу, махнул рукой и полез в машину, бормоча что-то про этический комитет.

Я прошел мимо притихшего охранника, заскочил в столовую, там перекинулся несколькими словами с персоналом, завершая сбор данных, потом поднялся на второй этаж и без стука открыл дверь кабинета.

Ротозеев убирал со стола праздничный сервиз. Увидев меня, он на секунду испуганно застыл с сахарницей в руках, но тут же справился с собой и заулыбался во всю ширину лица.

— Сергей Николаевич? А Борис Альбертович…

— Борис Альбертович в машине, но этот разговор его не касается. Разговор к вам, Валентин Захарович.

— Вот и славно, вот и правильно! — воскликнул Ротозеев, вернув сахарницу на стол и покатившись к шкафу. — А то с утра все бегом да бегом, с умным человеком поговорить некогда. Коньячку с морозца, а? Держим для хороших людей, не подумайте чего.

Из шкафа он добыл тот самый коньяк, которым утром украшал стол для «федеральной программы», — «Курвуазье XO», не хухры-мухры. К такому коньяку в приличных домах прилагается сыр с плесенью, а здесь — сервелат.

— Мне чаю, — сказал я, усаживаясь напротив. — Если можно.

— Можно, вам все можно, Сергей Николаевич! — заюлил он и загремел чашками.

«Когда тебя угощают — бери, всегда бери», — учила меня сегодня утром Евдокия Карповна. Я и взял. Она, правда, говорила про людей, которые протягивают тебе душу, а Валентин Захарович протягивал прикормку, но чай есть чай, да и разговор нам предстоял долгий. Особенно учитывая, что он этого разговора, судя по поведению, почему-то страшился. С чего бы это?

Пока заведующий возился с заваркой, я сравнил свои ощущения с показаниями эмпатического модуля:

Сканирование завершено.

Объект: Ротозеев Валентин Захарович, 57 лет.

Доминирующие состояния:

— Враждебность (скрытая) — 81%.

— Подозрительность (обоснованная) — 74%.

— Страх (ситуативный) — 57%.

Дополнительные маркеры:

— ЧСС 98.

— Гипергидроз ладоней.

— Улыбка без вовлечения круговых мышц глаз.

Утром, при Борьке Терновском и его бумаге с печатью, первым номером у Ротозеева шел страх. Теперь, наедине со мной, вперед выползла враждебность: профессор уехал, а этот, приезжий докторишка из недостроенного санатория — что он, мол, сделает? Ничего, стало быть, можно и коньячком угостить, так, на всякий случай, и приручить помаленьку. Что ж, не будем разочаровывать человека раньше времени.

— Как вам наши постояльцы, Сергей Николаевич? — Ротозеев поставил передо мной чашку, уселся за стол и сложил ручки на животе. — Ухоженные, чистенькие, каждый одет-обут. Мы ведь для них живем, можно сказать…

Я сделал глоток. Чай, к слову, был отличный — крепкий и ароматный, с правильной маслянистой пленочкой на поверхности. Явно не тот, что заваривают внизу, в столовой.

— Осмотрел я всю группу наблюдения, Валентин Захарович. Двадцать человек. Мы еще, конечно, проведем анализы, но, по предварительным данным, у восемнадцати организм старше паспорта — на пять лет, а у кого и на восемь.

— Так возраст же! — воскликнул он, сочувственно разведя пухленькими ручками. — Старость, Сергей Николаевич, не радость. Мы уж и врача им возим, и процедуры…

— Возраст возрастом… — сказал я. — А я говорю про мышцы. Вернее, про то место, где у человека должны быть мышцы. Пожилой человек теряет их и сам по себе, это правда, но ваши теряют быстрее положенного, все как один. У медицины для этого есть скучное слово «саркопения», а причина у нее, когда она вот такая, коллективная, на все учреждение, одна: в еде годами не хватает белка, мяса, рыбы, творога. Старикам белка нужно больше, чем молодым. На ваших подопечных выходит граммов по девяносто в день, вот только, судя по состоянию, видят они его только по большим праздникам. Вот что у вас на новогоднем столе будет, Валентин Захарович?

— Кабанчик будет, мясо по-французски, язык заливной, оливье, шуба… — начал благодушно перечислять он, и тут до него дошло, и он побагровел от благородного негодования. — Позвольте! У нас питание по утвержденным нормам! Раскладки, меню-требования, все подписано, санэпидстанция проверяла! Вот, в этой папке все! Все соответствует санПиНам! — Он негодующе хлопнул ладошкой по толстой папке на краю стола.

— Охотно верю, что раскладки у вас образцовые, — сказал я. — Но я больше верю не бумагам, а своим глазам и ушам. Не скрою, послушал и ваших сотрудников… Нет-нет, фамилий их не спрашивал, так что не скажу кого, но про то, что натуральное мясо до котла не доходит, а что доходит, почему-то превращается в тушенку, мне сказали четыре человека.

Есть старое правило: если оно ходит вперевалку как утка, крякает и плавает как утка, то это утка, что бы ни значилось у нее в документах.

По документам здесь кормили на убой. На деле — утка. Я, грешным делом, поначалу примерял сюда обычную бесхозяйственность: поставщик пошаливает, логистика деревенская, то да се. Не сходилось. Бесхозяйственность, тут густо, там пусто. А здесь пусто было годами, у всех до единого, судя по рассказам стариков и персонала.

Так не ошибаются.

— Сергей Николаевич, дорогой вы мой… — заканючил Ротозеев, подался через стол и понизил голос до задушевного. — Ну что вы, ей-богу, слушаете обиженных? В каждом учреждении найдется сотрудник, которого премией обошли, ну так же? Вот и наговаривают. Или от зависти. Вы же человек науки, светило, можно сказать! Вам ли сплетни по коридорам собирать? Хотите, я вам документацию за три года подниму? У меня каждая копеечка учтена, каждая!

— Вот в копеечки я и не полезу, это ваша стихия, — согласился я. — У меня своя парафия. В январе сюда приедет лаборатория, программа позволяет. Не буду утомлять вас словом «альбумин», скажу проще: анализы покажут, сколько белка эти люди получали на самом деле. Не за последнюю неделю, за которую вы их успеете откормить, — за месяцы. И спорить с анализами у вас не получится.

Ротозеев помолчал, побарабанил пальчиками по папке, и я почти слышал, как щелкает у него внутри калькулятор.

— А позвольте полюбопытствовать, — сказал он, разом подобрав и улыбку, и задушевность. Этот его канцелярский тон я уже слышал на днях по телефону. — В письме, которое нам предъявил уважаемый Борис Альбертович, значится так: мониторинг показателей здоровья. Наблюдение! — почеркнул он, подняв указательный палец. — Про пищеблок, про кладовые, про хозяйственную мою деятельность там нет ни слова. У вас и допуска-то по этой части нет, Сергей Николаевич. Так что давайте, знаете, каждый своим делом…

— Давайте, — согласился я. — Мое дело — здоровье. Саркопения — показатель здоровья, и причину этого показателя мне искать положено по должности. Причина — в вашей столовой. Круг замкнулся, Валентин Захарович, так что ваш пищеблок теперь тоже мое дело.

Он открыл рот, подумал и закрыл. Крыть было нечем.

— Впрочем, еда — это прелюдия, — сказал я. — Я ведь не за этим пришел.

Я достал из внутреннего кармана сложенный лист и выложил на стол перед ним. Копию, разумеется.

— Почитайте, пожалуйста.

Он взял верхний лист. По мере чтения цвет его лица поменялся от хлебосольного румянца через багровые пятна к ровной бледности.

Читать там было что. «Своровать имущество Епиходова Сергея Николаевича из флигеля санатория меня попросил Ротозеев Валентин Захарович, а там среди вещей мы нашли порошок…» — рукой Ерофея Смирнова, с датой и подписью. И дальше, вторым листом, по пунктам: кто был проинформирован, кем и о чем.

— Это… — Он осип на первом же слове и начал заново: — Это навет! Это больной человек написал, он с собутыльниками же потравились там у вас… Смирнов этот — алкаш! Это все знают! Да ему никто не поверит, он невменяемый!

— Невменяемый, значит, — хмыкнул я. — Только вот на этой бумаге только подпись Ерофея стоит и признание, а алкаш он или нет, это уже наверху разберутся.

— Мало ли кто чего подпишет… — пробормотал он, положив лист и зачем-то перевернув его чистой стороной вверх, подальше от глаз. — Вы, Сергей Николаевич, человек в районе новый, я вам по-доброму скажу, по-соседски. У меня ведь друзья везде есть. Серьезные люди — и в Йошкар-Оле, и повыше. Им очень, очень не понравится, если вы начнете все это… ворошить.

— Я догадываюсь, что друзья у вас есть, — сказал я. — Один уж наверняка. Только задачка у вас, Валентин Захарович, простая, решите ее сами. Кражу заказывали вы, вон бумага, с подписью. Друг ваш серьезный не расписывался нигде — это тоже факт. Теперь прикиньте, что будет, когда все вскроется: вы — вот он, с датами и свидетелями, а заодно с голодающими стариками. Как думаете, что начнется, если шум поднять? А я ведь ой как могу, вы знаете. У меня и на центральном телевидение остались контакты. А с другой стороны… друг ваш как бы и ни при чем, весь в белом. Как думаете, кто будет крайний? Правильно. Вы.

Ротозеев смотрел на меня и молчал, шевеля губами, а я продолжил дожимать:

— Валентин Захарович, сегодня тридцать первое декабря, дело к обеду. У меня дома, в санатории, елка и гости. У вас, я уверен, тоже что-то намечалось. Поэтому давайте я вам сэкономлю время. Кражу заказали вы, и подтверждается это не одним человеком. Что искали — неважно, главное, что нашли, вот только нашли ваши архаровцы совсем не то, что нужно было находить. А дальше у истории два продолжения. Первое: этими бумагами займутся следователи, а параллельно — все, кого уведомит Борис Альбертович, потому что это и его касается. А там, глядишь, и телевизионщики из Москвы приедут. Второе продолжение зависит от того, что вы мне сейчас расскажете.

Я замолчал и стал ждать.

Ротозеев просто сидел, тупо глядя на перевернутый лист, но Система размечала его состояние лучше всякого детектора лжи: страх полз вверх — шестьдесят, семьдесят с лишним, — враждебность оседала, и пульс я видел уже трехзначный.

Он еще попробовал сказать что-то про «проверенных людей» и про то, что «этого так не оставят», но эмпатический модуль выдавал его с головой: он сам верил в это все меньше. В конце концов он побагровел и тяжело задышал, так что я на всякий случай прикинул, где у них тут может лежать нитроглицерин.

Сканирование завершено.

Объект: Ротозеев Валентин Захарович, 57 лет.

Доминирующие состояния:

— Страх ситуативный — 92%.

— Отчаяние — 61%.

— Смятение — 44%.

Дополнительные маркеры:

— ЧСС 144.

— Гипергидроз.

— Тремор пальцев рук.

Вот теперь — все. От враждебности не осталось почти ничего, один страх. Ротозеев уже не выбирал, воевать со мной или нет. Он судорожно размышлял, на каких условиях сдаваться.

— Вы ведь уже все поняли, Валентин Захарович, — сказал я. — Я никуда не тороплюсь. Просто подожду.

— Это не я придумал, — выдавил он наконец очень тихо.

— Что именно?

— Все. По всем этим хитрым схемам, как и где что урвать тут можно… Потом, когда вы появились, он придумал, как вас сплавить. По той операции несанкционированной… Это все Ачиков. Он сказал: нужен козел отпущения, комиссия спишет, и всем спокойно. Он и в Йошкар-Олу ездил договариваться, и в Ижевск… В общем, копал под вас со всех сторон, а алкаши эти… Ну, по пьяни ляпнул он, мол, давай-ка, Валя, проверим, что там у Епиходова. Ну и я с Ерофеем… А мне он обещал… — Ротозеев сглотнул. — Он обещал, что, если что-то вскроется — прикроет. Говорил: Валя, сиди ровно, ты в стороне. Я в стороне, а тут… — Он брезгливо, самыми кончиками пальцев, отодвинул от себя листы.

— Готовы изложить это письменно?

— А если я напишу… — промямлил он, облизнув пересохшие губы. — Мне это как-то… зачтется?

— Не знаю, Валентин Захарович. Это не мне решать, я же просто врач, а не прокурор. Но схему вы знаете лучше меня: тот, кто пишет первым, составляет объяснение. Тот, кто вторым — дает показания.

Ротозеев посидел еще немного, глядя в стол. Потом молча, дрожащими руками, выдвинул ящик, достал стопку бумаги и ручку, снял колпачок.

Первую строчку он вывел криво и далеко не с первой попытки — его все еще потряхивало.

— Одно уточнение, — сказал я. — Пишите только про Ачикова. Про алкашей и флигель не упоминайте. Ваши грехи мне в этой бумаге отнюдь не нужны, вы мне сейчас требуетесь как свидетель.

Он поднял голову и посмотрел на меня с надеждой, а потом на всякий случай кивнул.

— И про питание не пишите, — добавил я. — Про питание у нас с вами будет уговор отдельный, устный. Сегодня у ваших постояльцев будет новогодний ужин, за который вам не станет стыдно: мясо, фрукты, сладкое к чаю. Где взять — вы знаете лучше меня, я в вас верю. С января меню должно совпадать с бумагой день в день. Если обманете, я узнаю. У меня тут три десятка свидетелей, которые вас покрывать не станут. Ну и про лабораторию вы уже слышали. Вопросы?

— Нет, — сказал Ротозеев и вдруг, помолчав, спросил: — А со мной теперь что будет?

Утопить его я мог, и это было бы справедливо: обирал стариков, наживался на них, плюс признание — это статья, и не одна, любой следователь схватился бы обеими руками. Только вместе с кражей в дело поехал бы и порошок из флигеля — со всеми вопросами о том, где и как он у меня хранился, — а этих вопросов мне под Новый год не хотелось совершенно. Да и не в порошке даже дело. Ну не хищник этот Ротозеев. Так, подворовывал по указке дружка Ачикова, делился с ним… Не удивлюсь, если там и на медикаментах руки грелись, и по штатке не все в порядке, но… не мое это дело.

В общем, понаблюдаем.

— Жить будете, — пожал плечами я. — Работать будете. Воровать не будете. По-моему, сделка честная.

Он посмотрел на меня еще секунду и опустил голову к бумаге.

— Пишите, Валентин Захарович, — сказал я, поднимаясь. — Подробно пишите, не торопитесь, я подожду. А потом позвоните Ачикову и поздравите с Новым годом.