Глава 16

— Ю-ху-у! — весело закричал я.

— Дядя Сережа! Дядя Сережа! — Из машины выскочил Степка и, проваливаясь в снег по колено, побежал ко мне — не по расчищенной дорожке, а напрямик, через сугробы.

— Степка, осторожнее! — крикнула Танюха.

— Здесь так красиво! — завопил он.

Ошалевший от простора и воли, мальчишка бухнулся на спину и принялся возиться-кувыркаться в сугробе, как котенок. Смех его звенел между елей.

— Осторожно, Степан, и слушайся маму, — строгим голосом сказал я. — Наметы тут в человеческий рост. Провалишься с головой — до весны не откопаем, будешь куковать в сугробе, пока снег не сойдет.

Танюха с Наилем рассмеялись, а Степан выбрался наружу и подошел ко мне — мокрый и счастливый.

— Ну, привет, соседушка. — Я обнял его. — Рассказывай, как доехали?

— Хорошо доехали. А где Пивасик и Валера?

Ответить я не успел — ко мне подошел Альберт Каримович, высокий сухощавый старик в темном драповом пальто, с орлиным носом и прямой спиной.

— Альберт Каримович! — воскликнул я, обнимая своего соседа-антиквара из соседнего подъезда. — Вот уж кого не ждал…

— И плохо, Сережа, что не ждал. — Он крепко пожал мне руку. — Гостей надо ждать всегда — тогда они и приезжают вовремя.

— Учту, — пообещал я.

— Учти. — Он неторопливо все: от главного корпуса до гирлянд на елке, — покивал каким-то своим мыслям и рассмеялся. — Не слушай старого дурака. Я, признаться, сам вчера еще понятия не имел, что решусь на эту вылазку, да подруга твоя уговаривать умеет.

Я вспомнил, как в последний свой ночлег у Танюхи — тот, когда привез Алену Петровну, — рассуждал вслух о своем исследовании долголетия: хорошо бы, мол, заполучить в работу Альберта Каримовича, уж больно ладно сохранился антиквар для своих лет.

— Ну а че? — Танюха развела руками и хитро прищурилась. — Вместе-то веселее. К тому же Альберт Каримович совсем один на Новый год — это ж неправильно как-то, да, Серега? Вот я и подумала…

— Правильно подумала, — перебил я. — Здесь ему точно не будет одиноко.

— Ну вот, она предложила, а я подумал — съезжу. В моем возрасте, голубчик, хорошее надо успевать смотреть лично.

Он повернулся к машине и достал с заднего сиденья небольшую стопку потрепанных книг, перевязанную шпагатом.

— Это тебе для работы… ну и вообще, из моих. Сверху Боткин, издание позапрошлого века, остальное сам разберешь. — Я непроизвольно отступил на шаг, и старик прикрикнул: — И не вздумай отказываться! Я тебе уже говорил: книги должны работать. У меня они свое давно отслужили, покрасовались на полке. Теперь пусть помогают в твоем благом начинании. Хоть так и я в хорошем деле поучаствую.

Я держал подарок и молчал. Такого Боткина — тяжелый том позапрошлого века, потрескавшийся кожаный переплет, ломкая, в рыжих пятнах бумага — я в последний раз держал в руках еще в ординатуре, да и то под надзором библиотекарши, которая тряслась над каждой страницей. На хорошем аукционе за него дали бы полмиллиона, а он протягивает мне его через заднее сиденье, будто связку старых журналов.

Ай да Альберт Каримович. Золотой человек, в чем я, положим, и не сомневался. Стыдно другое: при таком ко мне отношении я за все эти месяцы так ни разу к нему и не выбрался.

И не удержался — посмотрел на него по-новому, тем зрением, которое открылось у меня накануне:

Акчурин Альберт Каримович, 75 лет

8-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Симпатия.

Биологический возраст: 63.

Минус двенадцать. Я мысленно присвистнул. Не считая феномена Игнатова, у стариков в ротозеевском пансионате счетчик крутился в обратную сторону, а этот на восьмом десятке ухитрился остаться моложе собственного пенсионного возраста.

И ведь без всяких чудо-таблеток. Голова изо дня в день занята делом, ноги, что таскают его по букинистам через полгорода, прекрасно ходят, интерес, ради которого стоит по утрам вставать, есть, — вот и вся его геропротекция. Ровно то, что я пытаюсь разложить по полочкам в своем исследовании, только у него оно работает само, без методичек и без моих советов. Я вспомнил, каким ароматным кофе он меня когда-то поил, и кивнул собственным выводам.

— Что ты на меня так смотришь, Сережа? — Старик прищурился.

— Любуюсь, — честно ответил я. — Вам бы, Альберт Каримович, лекции у меня в санатории читать. В качестве наглядного пособия.

— Читал я лекции. Сорок лет подряд. По истории Золотой Орды. — Он поднял лупу и оглядел меня через нее в ответ, при этом глаз его сделался огромным и строгим. — Студенты, Сережа, засыпают одинаково — что от Орды, что от наглядных пособий. Ты мне лучше вот что скажи: библиотека у тебя тут есть?

— Будет, — задумчиво сказал я. — Обязательно будет. И, кажется, мы уже нашли себе библиотекаря.

— Ну, долго мы тут еще стоять будем? — Танюха нетерпеливо подергала меня за рукав.

— Сейчас-сейчас, пойдем греться. — Я повернулся к ней. — А вы-то как добрались? Машины ж у тебя нет.

— А вот очень просто — взяли и доехали! — хихикнула она и пояснила: — У моей клиентки, ну, у Валентины, где я убираюсь, водитель как раз ехал в Морки по делам, я и попросила, чтоб нас заодно прихватил, все равно же пустой шел. Только выгрузиться надо по-быстрому, а то ему пора…

Из машины выбрался водитель, подтянутый крепенький мужичок-боровичок, и мы поздоровались.

— Надеюсь, у вас не слишком много вещей? — в шутку спросил я, вспомнив, как приехала Маруся.

— Ой. — Танюха махнула рукой и смущенно потупилась.

Водитель насмешливо крякнул и открыл багажник — я аж присвистнул. Тот был под завязку набит баулами, теми самыми клетчатыми китайскими сумками.

— Вы что, до лета решили остаться? — Я озадаченно оглядел груду. — Нет, я-то не против, места хватит на всех. Но санаторий, как и любое хорошее лекарство, полезен в дозированных количествах. Тем более тебе на работу, а Степану в школу.

— Да нет, у нас-то со Степкой одна сумка на двоих, — хихикнула Татьяна. — Это все Альберт Каримович расстарался.

Комментировать я не стал. Вспомнил Алену Петровну — та, собираясь сюда, тоже вознамерилась перевезти полквартиры. Поколение, заставшее во время Перестройки пустые полки и талоны, от привычки запасаться впрок не отучишь, так что я лишь дипломатично заметил:

— Ну да, люди опытные, привыкли жить с комфортом, все стараются предусмотреть.

— Нет-нет-нет! — Альберт Каримович замахал руками и рассмеялся. — У меня-то как раз портфельчик, сменное белье да бритва. А это вам подарок, Сергей. Я же говорил.

Я удивленно оглядел груду китайских сумок.

— Да-да, тут тоже все книги по медицине да журналы — я нарочно отобрал для вас самое интересное.

— О как! — Я обрадованно полез было в ближайшую сумку, но Танюха снова возмутилась:

— Слушай, читатель! — крикнула она. — Я понимаю, что ты типа книголюб и книгочей великий, иначе бы до такого уважаемого человека не дорос. Но, может, ты эти книжульки будешь читать хотя бы в помещении? А то Степка вон весь промок, да и мы замерзли капец как. Я бы от горячего чаю не отказалась. У вас тут типа кипяточек-то есть, надеюсь? — Танюха скептически покачала головой.

Я с усмешкой подхватил две самые увесистые сумки, мы отпустили водителя и двинулись к центральному корпусу.

— А остальные сумки? — забеспокоилась Танюха, поминутно оглядываясь на дорожку, где сиротливо лежали еще три огромных баула.

— Да успокойся ты, — сказал я. — Никто их не тронет. Тут все свои, на проходной сторож — сама же видела, когда въезжала. А баулы сейчас ребята Япара занесут.

— Япара? Какого Япара? — Танюха мгновенно оживилась, торопливо поправила челку и оживленно завертела головой.

И правда, через минуту от кочегарки подошли двое хмурых парней, молча подхватили сумки и потащили следом за нами. А мы, болтая, стали подниматься по ступеням.

Едва вошли, в лицо дохнуло хвоей и мандаринами.

— Ой, у вас тут уже настоящий Новый год! — Танюха всплеснула руками, чуть не выронив ридикюльчик.

— Да, — не без гордости сказал я. — Готовимся потихоньку.

Мимо прошел Япар с двумя парнями — они тащили в зал разлапистую елку.

— Сергей Николаевич, — окликнул Япар, — тетя Нина велела поставить ее в общем зале, там и будем встречать Новый год.

— Раз тетя Нина велела, несите. — Я кивнул и пояснил оторопевшей Танюхе: — Тетя Нина у нас главная. Отвечает за все, вплоть до Нового года.

Второй казанский десант я оставил устраиваться, передав из рук в руки лично Тайре Терентьевне, а сам собрался сходить за оставшейся сумкой и заодно наконец обстоятельно потолковать с Терновским.

Но у крыльца главного корпуса мне на глаза попался Михалыч. Стоял он без дела, о чем-то напряженно думая. Воротник поднят, лицо серое, под глазами набрякшие мешки. И я передумал. Страдания Терновского, в конце концов, лечились свадьбой и вполне могли подождать до вечера, сумку тоже кто-нибудь да принесет, а вот с Михалычем тянуть явно не стоило.

— Александр Михайлович! — окликнул я. — Пойдемте со мной, давление посмотрю. Вчера после собрания руки как-то не дошли.

— Пойдем, раз считаешь нужным, — вяло согласился он, и мы двинулись в мой приемный кабинет.

Там я накачал манжету и померил ему давление — хотя и без манжеты видел цифры глазами Системы. Высокое:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,7 °C, ЧСС 92, АД 158/96, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

— Артериальная гипертензия.

— Хроническое расстройство сна…

— Сколько? — спросил он, глядя в стену.

— За сто пятьдесят. Посидим пять минут, перемеряю — но чуда не жду. — Я снял манжету. — Спите хорошо?

— Нормально.

— Сан Михалыч, ну что вы как пятиклассник в кабинете директора?

— Часа четыре, — сознался он и отвел взгляд. — Ну, пять. В четыре утра глаза открываются — и все, дальше лежу, мыслишки в голове гоняю, уже не до сна.

— От давления пьете что-нибудь?

— Фарида покупала какие-то таблетки…

— Какие? — спросил я.

— Белые какие-то, маленькие такие. — Он пошевелил пальцами, припоминая. — Пью, когда затылок сильно давит.

— То есть не пьете и не лечитесь. — Я отложил тонометр. — Ладно, Сан Михалыч, давайте начистоту. Гипертония не гнилой зуб и не пяточная шпора, она не болит. Делает свое дело тихо, исподволь, а лет через пять чаще всего бахает инсультом. Недаром ее зовут тихим убийцей. Поэтому поступим так. Таблетки — каждое утро, в одно и то же время, болит голова или нет, неважно. Дам пока свои, из санаторного запаса. Утром и вечером Фарида меряет вам давление и записывает цифры в тетрадку: дело минутное, но для полной картины нужное. С этой тетрадкой потом пойдете к кардиологу.

— А без таблеток никак?

— Скажу так. Раньше это можно было решить и без таблеток: ограничить соль, добавить движения, полезные жиры, чеснок, боярышник… Сейчас одним этим картину уже не переломить, хотя лишним тоже не будет. А что действительно поможет — нужно срочно сбросить вес. Каждый скинутый килограмм снимает в среднем по пункту давления. Уйдет десять кило — и давление просядет следом, так что хорошенько подумайте над моими словами. И тете Нине скажу, чтоб заваривала вам каркаде, гибискус тот же: он тоже потихоньку сгоняет.

Мы помолчали, и я поинтересовался:

— А то, что просыпаетесь в четыре утра — это откуда? На бессонницу вроде не похоже, скорее выглядит больше как привычка.

— С ларька, наверное, — пожал плечами Михалыч.

— С какого ларька?

— С первого, — усмехнулся он и мечтательно припомнил: — В Набережных Челнах это было. Девяносто второй год, как щас помню, товар мне привозили в четыре утра. Проспал — сам виноват. Я в том ларьке и спал каждую ночь, почти год. Представляешь, спал с монтировкой под рукой. Молодой был, только после армии, но с тех пор в четыре просыпаюсь — и все, уже не усну больше.

Девяносто второй я и сам помнил отлично — по ночным дежурствам. К нам тогда свозили как раз тех, кто с такими монтировками свел близкое знакомство. Хотя и таких, как Михалыч, привозили тоже. Вслух я, понятно, промолчал: покрутил бы бандит пальцем у виска — Сереге в девяносто втором было всего года три, какие там дежурства.

Потом Михалыч рассказал еще, что ларек тот дважды горел — оба раза не сам по себе, и что после второго пожара он пошел договариваться с нужными людьми.

— Дома-то проследить есть кому? — Я убрал тонометр в футляр. — За таблетками.

— Фарида появилась в трудный для меня год, — помолчав, сказал он наконец. Издалека начал. — Ева уже за границей училась, в школе для девочек. Отослал ее в Швейцарию, хотел, чтобы хоть у нее все красиво было. Дом стоял пустой, я в нем ночевал через два раза на третий. А тут — горячий ужин, порядок, рубашки глаженые, и не пилит. Мужику много не надо, Николаич, лишь бы дома ждали.

— А потом?

— А потом я и не заметил, как все само собой произошло, — пожал Михалыч плечами и вздохнул. — Сначала сменились занавески, потом посуда. Потом как-то так вышло, что я стал согласовывать, с кем мне дружить, а кого на порог не пускать. Потом смотрю: я в собственном доме уже спрашиваю, куда мне можно сесть. Когда это все началось — не скажу. Не заметил. Я вообще-то любого барыгу насквозь вижу… А тут — не заметил. Но и рвать не хочу, уже как-то прикипел к ней.

Он не жаловался и не искал сочувствия, он просто перечислял по порядку, и слушать это было тяжело. Жаловался бы — я бы знал, что сказать. А так оставалось только молчать и слушать.

— Давайте перемеряем, — сказал я наконец. — Только сперва подышим: вдох на четыре счета, выдох на шесть. За мной.

Михалыч посмотрел на меня с сомнением, но задышал, как было велено.

— Это что, йога какая-то? — недоверчиво и оттого излишне ворчливо спросил он через минуту, отдышавшись. — Надеюсь, не дыхание маткой? Или как там его бабы называют.

— Это активация блуждающего нерва. Долгий выдох его включает, а он осаживает сердце. Шесть вдохов в минуту — можно хоть в машине, хоть в четыре утра, когда глаза открылись и мысли полезли. Дышите. На четыре счета вдо-о-ох… на шесть — вы-ы-ыдох…

Еще пару минут подышали, и я снова взялся за манжету.

Второй раз вышло сто сорок восемь на девяносто два.

— Ну вот, — одобрительно сказал Михалыч, одеваясь. — А ты пугал. Лечебный у тебя кабинет, Сергей. Красота.

— То ли еще будет, когда таблетки начнете пить. — Я заговорщицки подмигнул ему.

У двери он обернулся.

— Николаич. Про то, что я тут наговорил, — между нами только.

— Обижаете, — ответил я. — Врачебная тайна.

Потом я нашел Борьку Терновского, и мы начали увлеченно обсуждать новые данные, но далеко не ушли.

— Обедать! — с видом английской королевы в Букингемском дворце провозгласила тетя Нина, и сказано это было таким тоном, как в небезызвестном фильме «Танцуют все!».

Чтобы накормить такую ораву, пришлось устраиваться в столовой санатория, которую успели к Новому году отремонтировать и обставить. Мы все устроились за большим столом, накрытым новой хрустящей скатертью.

А следом тетя Нина, Алена Петровна и подоспевшая мама Сереги, Вера Андреевна, которой явно не сиделось в стороне, принялись сноровисто расставлять перед нами тарелки с наваристым борщом. Инвесторы тоже в стороне не остались, налегали только так. Ну а как иначе, если борщ был знатный — густой, темно-красный, с янтарным ободком жира вокруг островка домашней сметаны: белый айсберг посреди багрового свекольного моря. А запах шел такой, что впору забыть обо всякой диете.

Тетя Нина с Аленой Петровной разносили тарелки, а Вера Андреевна, венчая весь этот борщовый панегирик, расставляла рядом мисочки с чесночными пампушками, щедро присыпанными укропом.

— Какая красота! — Я уже предвкушал первую ложку.

Но Терновский меня опередил. Азартно потирая руки, он выпалил:

— Божечки, какая же вкуснятина! Это же самый лучший в мире борщ! Со свеклой!

На мгновение в столовой все замерло.

Маруся с громким стуком опустила ложку, поднялась и, держа спину прямо, вышла из столовой.

Женские взгляды разом, как кинжалы, вонзились в Терновского. А он сидел и решительно не понимал, что стряслось. Смотрели на него так осуждающе, что он растерянно развел руками и обиженно проговорил:

— Ну а что я такого сказал? Я же и правда борщ только со свеклой люблю…

Даже Михалыч неодобрительно хмыкнул и покачал головой. Похоже, о проколе Борьки знали уже все.