Глава 17

С этим нужно было что-то делать. Все-таки Маруся моя дочь, и отчасти это я ее так воспитал. Да, Белла тоже приложила руку, как и окружение дочери, но свою вину я все равно чувствовал. И вопрос нужно было решать здесь и сейчас: негоже ссоры переносить в следующий год. Поэтому я тоже встал и сказал сидящей рядом со мной Элен:

— Я на минутку. — После чего вышел в абсолютной тишине вслед за Марусей, игнорируя ошеломленный взгляд Терновского, который так и не понял, что происходит.

Марусю долго искать не пришлось, ведь она выскочила прямо на улицу.

Так как шла подготовка к Новому году, все суетились и бегали туда-сюда, кто-то додумался поставить вешалку прямо при выходе из корпуса, в холле. И теперь все оставляли там куртки, чтобы не ходить в комнаты и не тратить время.

Я успел увидеть, как Маруся сняла свой пуховичок и выскочила наружу. Тогда я тоже ухватил какую-то куртку, по-моему, даже не свою, и бросился за ней.

— Маруся! — крикнул я ей вслед.

Она быстро шла по аллейке промеж елок куда-то в сторону священной рощи. От окрика оглянулась, увидела меня и, не останавливаясь, продолжила идти дальше. Меня это уже изрядно разозлило. Я-то здесь при чем?

— Мария Сергеевна! — четко чеканя слова, со всей дури рявкнул я. — Извольте на минуту остановиться и уделить мне буквально полсекунды вашего предрагоценнейшего времени!

Я, видимо, сказанул это таким тоном, что ей ничего не оставалось, кроме как замереть на месте. Она смотрела на меня исподлобья, и взгляд ее не выражал ничего хорошего.

— Мария Сергеевна, — сказал я насквозь официальным голосом, чтобы не дать ей возможности впасть в детские капризы или истерики, — ваше поведение недопустимо.

Лицо ее перекосило от досады.

— Сергей Николаевич, — поджав губы, в тон мне ответила Маруся, — если вам не нравится мое поведение, я сейчас же покину территорию санатория. Благодарю за гостеприимство и извините за беспокойство.

Да, разговор явно пошел не в ту сторону, поэтому я сердито посмотрел на нее и сказал:

— Маруся, хватит валять дурака. Вот что ты сейчас делаешь?

— Не твое дело, — фыркнула в ответ она.

— Как раз мое, — сказал я. Блин, не скажешь же, что я ее отец и дело именно в этом. Пришлось выкручиваться: — Я, как хозяин санатория, должен делать так, чтобы все мои гости чувствовали себя комфортно и чтобы не было никаких ссор. Тем более перед Новым годом. Маруся, ты че творишь?

Она посмотрела на меня суженными от злости глазами, а я торопливо продолжил, не давая ей ответить:

— Это какой-то детский сад! Очень глупая эта ссора. И главное, какой идиотский повод — разругались из-за того, что Терновский недостаточно счастливо ел твой борщ. И сейчас ты опять из-за ерунды начинаешь: тебя перекосило от того, что он похвалил борщ тети Нины. К твоему сведению, тетя Нина готовит так, как здесь больше никто не умеет! Это признали все, даже Алена Петровна, даже моя мать, хотя они считают себя кулинарными мастерицами. И тут ничего не поделаешь — она действительно талант. Что здесь такого, и почему тебя задело, что у нее более вкусный борщ?

— Ты не понимаешь, — покачала головой Маруся. — Он же…

— Все я понимаю! — опять жестко прервал ее я и запнулся.

Я и правда ее понимал. У Маруси своя кафедра, исследования, аспиранты и рабочий день не меньше Борькиного. Стоять после этого у плиты она отнюдь не обязана, а взрослый мужик при желании и сам способен сварить себе суп или заказать доставку. Но сейчас речь шла даже не о борще. Маруся сама превратила его в проверку на любовь, а теперь ее триггернуло, и она наказывала Борьку за то, что он эту проверку не прошел. А ведь ей просто хотелось семейного счастья. Поэтому и подтолкнуть ее в этом направлении не помешало бы.

Так что я выдал то, за что меня любая современная феминистка разорвала бы на куски:

— Твой любимый мужчина любит борщ со свеклой. А ты, вместо того чтобы пойти ему навстречу и приготовить борщ со свеклой или какой-нибудь гороховый суп, раз не умеешь со свеклой, начинаешь изображать истерики, причем на пустом месте. Что это такое, из-за какого-то борща подскочить и накануне Нового года рвануть черт знает куда, бросив его одного? Причем на глазах у всех! Вот в какое ты его положение ставишь? Ты же прекрасно знаешь, что у него самый трудный период как раз перед Новым годом! Ученые советы, спецсоветы, сплошные отчеты, доклады — ему дыхнуть некогда, но он вынужден все бросать и ехать за тобой, потому что тебе вожжа под хвост попала. Вспомни, разве так себя вела Белла, твоя мать, с покойным Сергеем Николаевичем?

Маруся вздрогнула, мотнула головой, мои слова ей явно не нравились, но последнее упоминание немного притушило пылающий пожар в груди.

— И Борька тоже дурак, — добавил я. — Публично сравнивать твой борщ с чужим ему никто права не давал. С ним я поговорю отдельно. Но сейчас разговариваю с тобой.

Она посмотрела на меня более снисходительно и сказала:

— Просто я поняла, что мы не сходимся характерами. Ничего у нас с ним не получится.

Я опять посмотрел на нее и не выдержал, сказал:

— Дура ты, Маруся, раз так. Из-за свеклы в борще готова растоптать и свою жизнь, и его, и жизни окружающих вас людей.

— Какое окружающим людям дело до моей жизни? — фыркнула Маруся.

— Ну как какое? Тот же Сашка, у которого у самого огромные проблемы. И ты, кстати, из-за своих вот этих мелких надуманных ссор даже не спросила, что у него случилось, почему он тут. А ведь он переживает, глядя на тебя. Та же Алена Петровна, как я понимаю, не чужой вам человек, тоже волнуется. Да и другие, которые к тебе привязались, для них это все сложно. А уж эмоции самого Бориса Альбертовича тебе вообще, я смотрю, по барабану. Так получается…

Маруся промолчала, ведь ей нечего было мне сказать, а я продолжил:

— В общем, так, Маруся. Хорош дурака валять. Ты сейчас возвращаешься в столовую как ни в чем не бывало. После обеда вы миритесь с Терновским, причем первый шаг делаешь ты.

— Я не буду делать первый шаг! — взвилась она.

— Ну, скажем так, первый шаг он уже сделал: бросил ученый совет, примчался из Москвы с букетом, предложением руки и сердца и готовностью отдать тебе все, что у него есть. А ты, вместо того чтобы честно решить, нужен тебе этот человек или нет, продолжаешь устраивать ему проверки и наказывать за неправильные ответы. Ты его что, прогнуть под себя решила? То есть довести до такой степени, чтобы он стал твоей комнатной собачкой, как Альфик у Элен? А теперь скажи, Маруся: ну вот предположим, риторически, что удастся тебе его прогнуть — ты женщина с характером, и данные у тебя генетически прекрасные. Вот прогнешь ты его, так подумай: тебе самой потом захочется жить рядом с таким мужиком?

Маруся посмотрела на меня таким ошеломленным взглядом, что не нашлась с ответом.

А я посмотрел на нее, осуждающе покачал головой и сказал:

— Ну вот видишь, как все со стороны выглядит. И не надо, не отвечай. Просто сама задумайся. Дай Терновскому возможность выйти достойно из этой ситуации. Помирись с ним. Тем более если ты варишь хреновый борщ…

— Ну, понимаешь, Сережа… — покраснела вдруг Маруся и до слез закусила губу. — Просто у нас дома всегда было так, что готовила моя мама, а она, поверь, очень вкусно готовила. А потом мне пришлось уехать. И там я попала в совсем другую обстановку. Там началась аспирантура, исследования, там особо не до борщей было. А потом, когда я ушла от мужа, получилось, что мы стали встречаться с Борькой, а я, как оказалось, ну вот так вот… — Она в конце сбилась и умолкла, растерянно глядя куда-то в сторону и стараясь не встречаться со мной глазами.

И я все понял. Ситуацию надо было исправлять, так что я сказал спокойным голосом:

— Маруся, смотри, сейчас праздники. До какого там мы гуляем, до одиннадцатого?

— До девятого января в этом году, — поправила меня Маруся.

— Вот, значит, я считаю, что поступим мы таким вот образом. Вы с Терновским до девятого остаетесь в санатории.

— Да что я здесь буду делать?

— Подожди, не перебивай. Терновский как раз будет заниматься со мной, поможет мне с исследованиями и Елисею Ротоносу программу разработать. Кстати, мы вот подумали, как ты смотришь на то, чтобы взять Елисея соискателем? Как раз за эти дни Терновский ему с программой диссертационных исследований поможет. В общем, заняться ему тут будет чем. А ты, если сама хочешь закрыть этот борщовый вопрос, попросишь тетю Нину и Алену Петровну показать тебе пару вещей. Они тебя такому научат в готовке, что этот твой гурман Терновский пальчики оближет и даже руку по локоть сгрызет. Я тебе это обещаю: станешь самой лучшей хозяйкой, не хуже, чем твоя мама. Не ради Борьки даже, а ради себя, чтобы больше не чувствовать себя дурочкой перед плитой. Остальное время вместе поработаем, нам же еще статью доделать надо, да и с патентом вопрос подзавис.

Маруся просияла и радостно засмеялась.

— Ну вот и все, — подытожил я. — А теперь пошли-ка в столовую. Ты совсем замерзла. И помирись с Борисом Альбертовичем, Марусь. Он все-таки хороший мужик.

Она кивнула, я приобнял ее за плечи, и мы вернулись по хрустальной от льда дорожке к главному корпусу санатория, поднялись по обледеневшим ступенькам, которые Япар домовито посыпал песком, чтобы не поскользнулись гости.

Я начал открывать тяжелую дверь, когда Маруся осторожно тронула меня за рукав и заглянула в глаза.

— Кто ты, Сережа? — вдруг спросила она.

От такого вопроса я вздрогнул.

— В каком смысле? — сказал я и аж отпустил дверь, которая с грохотом закрылась.

— Ты знаешь, я с тобой разговариваю, и мне всегда так хорошо становится, — запинаясь, сказала она, а потом задумчиво добавила: — И ты знаешь, у меня такое впечатление иногда складывается, что со своим отцом разговариваю.

У меня аж на сердце похолодело, и я думал, что прямо сейчас упаду в обморок. Но усилием воли взял себя в руки и сказал, стараясь говорить ровно:

— Да с каким там отцом, Маруся? Что ты такое говоришь? Мы же с тобой ровесники. Ну, может, год разницы.

Она опять посмотрела на меня и сказала:

— Ты знаешь, а еще у меня была мысль, но это скорее у Борьки, что ты внебрачный сын моего отца и мой брат.

От такой версии у меня чуть волосы дыбом не встали, хотя они у этого Сереги были от природы слегка курчавыми. И мне это совершенно не улыбалось, поэтому я покачал головой и твердо сказал:

— Маруся, ты мою маму, Веру Андреевну, видела?

— Видела, — кивнула она. — Славная женщина.

— Ты можешь себе представить, что она заведет роман на стороне и будет изменять Николаю Семеновичу?

Маруся усмехнулась и покачала отрицательно головой.

— Давай посмотрим на это с другой стороны… — заговорил я, заранее мысленно извинившись за то, что скажу, перед Серегой и его чудесными родителями. — Вот посмотри на Веру Андреевну. Как ты считаешь, на фоне твоей эффектной мамы или той же Ирины могла бы Вера Андреевна заинтересовать такого человека, как покойный академик Епиходов? Именно по-женски заинтересовать, не говоря уже об общих интересах?

Маруся кивнула: да, сморозила глупость. Но потом покачала головой:

— И все равно, Сереж, ты мне как… ну не знаю, как брат, что ли. Очень с тобой… уютно. Нет-нет, ты не подумай! — осознав, что сказала, отпрянула она. — Как мужчина ты меня вовсе не привлекаешь!

— И слава богу, — улыбнулся я. — Давай уж и правда останемся друзьями, пока Терновский мне голову не оторвал.

Она звонко рассмеялась, взяла меня под руку, и мы вошли в столовую.

В коридоре топтался растерянный Терновский, который ходил вокруг вешалки и что-то искал. Увидев нас, он возмущенно сказал:

— Так вот кто мою куртку утянул! Отдавай, Епиходов!

Я понял, что действительно второпях натянул куртку Терновского, и начал снимать. Тем временем Маруся подошла к нему, обняла, поцеловала и сказала, заглядывая в глаза:

— Прости меня, пожалуйста, родной. Я была неправа. Прости, что устроила сцену и ушла.

— И ты меня прости, — растерянно сказал Терновский. — Я ляпнул, не подумав. Твой борщ тут вообще ни при чем… просто подметил машинально про свеклу, понимаешь… Я ж с детства… Мы же долгое время в маленьком поселке в Заполярье жили, и свекла у нас была дефицитом. Ее баржами раз в году привозили, часто гнилую. И если маме удавалось в борщ положить, для нас прямо как праздник был… В общем, прости.

В столовую мы входили с такими лицами, словно вообще ничего не произошло. Все сидели за столом и тоже делали вид, что вообще ничего не случилось. Мы ели дальше практически в полном молчании. Николай Семенович пытался рассказывать какие-то случаи, Альберт Каримович ему помогал, даже Наиль пытался шутить, но это все у них получалось как-то вяленько и совершенно неубедительно. Этой большой и разнородной компании явно требовалось время и что-то общее, чтобы было о чем поговорить.

Наконец, когда трапеза уже подошла к концу и все принялись уплетать пирожки с ароматным малиновым чаем, Элен воскликнула, прерывая тяжелую атмосферу:

— Господа хорошие, — взволнованно сказала она, — а что же это получается? Подарков все ждут, а никто никуда и не торопится. Вот сейчас обед пройдет, опять начнете то елку украшать, то еще какими-то делами заниматься, а кто подарки дарить будет?

Я аж как-то завис. Честно говоря, в последние дни на меня столько всего навалилось, что я совершенно выпустил это из виду. Знал, что подарков Элен накупила: она мне несколько раз говорила, и я даже видел эти коробки у нее в комнате. Но что и как там полагалось с ними дальше делать, совершенно не представлял.

Вообще, если по-хорошему, надо было выбрать тамаду, и все ожидали, что эта роль достанется мне. Но, честно говоря, я и в той жизни никогда тамадить не любил и, осматривая коллектив, собравшийся за столом, не представлял, на кого можно взвалить эту тяжелую, но почетную миссию. Все были либо интеллигентами до мозга костей, либо боялись светиться перед большим количеством народа, либо Михалычем.

Поэтому я развел руками и неуверенно сказал:

— Ну, я не знаю, что вам ответить на этот вопрос. Вот в праздниках я не понимаю вообще ничего. Помогите, пожалуйста, товарищи.

И товарищи сразу воспаряли. Поднялся гул, шум, каждый пытался высказать свое единственно правильное мнение, начался такой галдеж, что Терновский не выдержал и громко постучал ложечкой по стоящему рядом графину с компотом и не останавливался до тех пор, пока самая громкая, Фарида Равильевна, не затихла.

— Так, — сказал Борька хорошо поставленным академическим голосом, — попрошу по существу. Давайте будем говорить по очереди. Итак, первое слово предоставляется Элен, раз она, насколько я понимаю, озаботилась подарками, как единственный ответственный человек в нашем коллективе. Слушаем вас, Элен.

От того, что все взгляды устремились на нее и первое слово дали ей, Элен приосанилась и радостным и звонким голосом начала рассказывать:

— Я имею в виду, что подарки мы взяли для стариков из дома престарелых, — начала она, но тут же была перебита тетей Ниной:

— Так они ведь уже съездили в дом престарелых! Что, два раза машину будем гонять?

Элен, прищурившись, посмотрела на тетю Нину и ответила:

— Ничего страшного, на один-два литра бензина мы не обеднеем. А кто им доктор?

При этих словах все посмотрели на меня, и я сделал вид, что это вообще меня не касается. А Элен тем временем продолжила:

— Кто им доктор, что они поехали в дом престарелых и меня с собой опять не взяли? Я бы им напомнила про подарки. А раз так, значит, надо ехать заново.

— О, так это сколько времени займет? — озадаченно протянула Ева.

— Ну да, мы так не успеем до Нового года со всеми делами разобраться, — поддержала ее Алена Петровна.

— А я за, — решительным тоном сказала Алиса Олеговна. Виталик, сидевший рядом, поморщился.

А Сашуля посмотрела на меня и сказала:

— Ну так, по логике, можно бы и в больницу заглянуть, коллектив тоже поздравить, они же ждут. Не думаю, что Ачиков… — В этом месте она запнулась, вспыхнула, а потом все-таки закончила. — Не думаю, что Сергей Кузьмич будет особо народ поздравлять.

— Подарков хватит на всех, — подтвердила Элен. — Я об этом загодя подумала. Причем нужно не только коллектив поздравить, но и тех пациентов, которые, к сожалению, остаются на новогодний праздник в больнице. Им тоже можно преподнести по небольшому подарочному набору. У нас все предусмотрено. Правильно, Прохор Евграфович?

Прохор Евграфович, который скромно сидел в самом конце стола, молча хлебал чай и участия в дебатах не принимал, при этих словах подтвердил:

— Правда.

— Но это же мы так раздаривать будем до завтрашнего дня, — опять подала голос Алена Петровна.

— А вот для этого нам и нужен Дед Мороз, — сказала категорическим голосом Сашуля.

— Правильно, правильно! — добавил анестезиолог Самарцев. — Дед Мороз обязательно нужен, но я больше его играть не буду, уже больно старый для этого. Вон молодежи у нас полно, пусть и будут Дедами Морозами.

Все опять почему-то посмотрели на меня.

— Ну, раз надо, так надо — буду Дедом Морозом, — вздохнул я. — Хотя речи говорить особо не мастак на всех этих корпоративах.

— А я считаю, — опять вставила Элен, — что один Дед Мороз действительно будет раздавать подарки до завтрашнего вечера. Поэтому нам нужно несколько Дедов Морозов.

— Десант Дедов Морозов! — оживленно хихикнул Альберт Каримович из своего угла, помешивая ложечкой чай.

— Да, именно так — десант Дедов Морозов, — воскликнула Элен. — Я считаю, что из вас тоже получится замечательный Дед Мороз, Альберт Каримович. И из вас, Николай Семенович, и из вас, Александр Михайлович. Вы все будете хорошими Дедами Морозами.

— А как же я? — с нешуточной обидой в голосе возмутился Наиль.

— Ну ты, конечно, тоже.

— А я? — сказал Елисей.

— Мал еще, — добродушно хмыкнул Альберт Каримович, и все рассмеялись.

Елисей покраснел, но на шутку не обиделся, тоже усмехнулся. И на общем собрании было решено выделить пятерых Дедов Морозов от нашего санатория. Но Елисея мы все равно собирались взять с собой, чтобы он начал знакомиться с персоналом больницы.

— Итак, значит, с Дедами Морозами мы разобрались, — одобрительно высказалась Элен, — теперь нужна Снегурочка.

— Тогда уж лучше, чтоб было семь дедов Морозов и одна Снегурочка. Типа как Белоснежка и семь гномов, — задумчиво сказала Танюха.

Все сразу же на нее посмотрели, прикидывая, сможет ли она быть Снегурочкой или нет. Танюха покраснела и сказала:

— А че я? Чуть что — сразу я? Вон Ева какая худенькая, красивая, вот пусть и будет типа Снегурочкой. Или вон Венера.

Ева посмотрела на Танюху и хотела было возразить, но тут Элен опять встала и сказала:

— Так! А с чего это вы, дорогие девушки, решили, что Снегурочками будете вы? Право быть Снегурочкой нужно еще заслужить! А пока у вас особых заслуг не наблюдается.

Она посмотрела по очереди на Танюху, Еву, Марусю и Венеру.

— Вот я лично буду Снегурочкой.

— А почему это вы Снегурочкой? — моментально ревниво возмутилась тетя Нина. — Может, я тоже хочу быть Снегурочкой. Между прочим, я в молодости в самодеятельности нашего стройотряда ого-го как песни запевала!

— Ну вот и замечательно! Раз хотите — значит, будете! И пусть будет у нас тоже несколько Снегурочек.

И не успел я даже обалдеть от такого поворота событий, как Снегурочками срочно захотели быть все. И в результате у нас получилось, что и Элен, и тетя Нина, и Алена Петровна, и Серегина мама, и даже молчавшая до этого загадочная старушка Капитолина Леопольдовна — все срочно решили стать Снегурочками.

Деды Морозы приосанились, молодцевато крякнули, но тут сразу же встал вопрос о костюмах.

Хотя и тут было решено, что это не проблема. Самарцев сказал, что вот он сейчас позвонит в Дом культуры, а там этих костюмов завались. Решили срочно туда отправить Прохора Евграфовича, чтобы привез. С размерами, может, и не угадает, но плюс-минус там, если че, можно ваты напихать. И все посмотрели на щупленькую Элен. Она хихикнула и сказала:

— Главное, глаза поярче накрасить. А ты, Прохор Евграфович, поезжай и все привези. И побыстрее надо. Нам же еще репетировать.

И тут вдруг всегда толерантный и покладистый Прохор Евграфович взбунтовался. Точнее, не то чтобы прям бунт устроил, просто буркнул недовольным голосом:

— Не поеду, раз так!

— Чего это? — нахмурилась Элен.

— А что, все будут Дедами Морозами, а как же я?

В общем, пришлось убеждать Прохора Евграфовича, что решая, кто будет Дедами Морозами, его тоже имели в виду. Ну что за Новый год, если он не будет Дедом Морозом⁈

Успокоенный и умиротворенный Прохор Евграфович отбыл за костюмами, и все засуетились: Венеру, Еву и Танюху оставили убирать со стола, а Снегурочки дружно ломанулись наводить красоту. Нам же, как Дедам Морозам, которым требовалось всего лишь надеть полушубки и намазать щеки красным, было велено сортировать коробки с подарками.

Решили, что поедем тремя машинами: моей, Прохора Евграфовича и Михалыча. Эдакий новогодний поезд.

Кажется, этот Новый год я запомню навсегда…