Глава 20

Не успел я зайти в здание, как приехали Фроловы. Я неожиданно для себя обрадовался им сильнее, чем думал. Видимо, прикипел душой к детям.

— Дядя Сережа, дядя Сережа! — послышался радостный голос Борьки Богачева, и я расплылся в широкой улыбке.

Спустившись с крыльца им навстречу, гостеприимно завел гостей внутрь.

Семейство Фроловых прибыло в полном составе, все такие счастливые и нарядные.

Но, попав в санаторий, они растерялись и застыли, глядя на огромную оживленную толпу, собравшуюся в холле. У гардероба они начали раздеваться, и я заметил, что Полина приехала в новом, явно непривычном платье, которое она постоянно смущенно одергивала — то подол, то воротничок, то манжеты.

— Ну, здравствуйте, гости дорогие, — радушно сказал я. — Проходите к столу.

— Дядя Сережа, а я зато умею сказать букву «Р-р-Р-ры»! — громко зарычал Борька.

— Вот и замечательно, — похвалил его я.

— А я всегда умел! — возмущенно заявил Андрюха, уязвленный такой несправедливостью, раз хвалят не его.

— Ну, ты у нас вообще молодец, это и так известно, — сказал я, и Андрюха с довольным видом заулыбался.

— А где Пивасик? — спросил Борька, аж пританцовывая от нетерпения. — Я буду его учить стишки рассказывать!

— Пивасик там же, где все остальные гости. Или на кухне, следит, чтобы ничего не сгорело. Он у нас вместо пожарного инспектора.

— А Валера? — спросил Андрюха.

— И Валера тоже. Но я думаю, что сначала мы встретим Новый год, а потом уже вы пообщаетесь с Пивасиком и Валерой, а то пропустите Деда Мороза. А еще здесь есть Степка, это мой друг-первоклашка. Он приехал к нам на Новый год из Казани и в Морках первый раз. Поэтому я очень рассчитываю на тебя, Борька, и на тебя, Андрюшка: покажете Степке, где у нас что находится, и сделаете так, чтобы он не чувствовал себя чужим. Договорились? Возьмете в свою компанию?

— Да, конечно! — с энтузиазмом закричали пацаны.

— У нас тогда, значит, будет своя банда, — воскликнул Андрей. — Я, Борька, Степка, Пивасик и Валера! И еще Ваську можно взять. Он хорошо дерется. Вдруг на нас нападать будут. А Ольку мы брать не будем.

— Почему?

— Она задавака!

А задавака Оля, средняя дочь Фроловой, стояла в новом праздничном костюме, усыпанном блестящими стразами, и застенчиво улыбалась, не сводя с меня глаз. В руках она держала раскрашенную фломастерами коробочку.

Полина тихонько подтолкнула ее ко мне, и Оля словно вышла из оцепенения.

— А это вам, Сергей Николаевич, — сказала она звонким от волнения голосом и протянула коробочку.

— Мне? — озадаченно переспросил я.

— Да, это подарок, — тихо сказала она.

Я открыл и обнаружил внутри глиняный горшочек ручной работы, полный медовых сот.

— Ух ты! Какая прелесть! Спасибо большое, — обрадованно сказал я. — Страсть как люблю мед в сотах. Мне как раз такое очень надо. И горшочек замечательный. Буду в нем травяной чай настаивать.

Оля просияла: видно было, что моя неподдельная радость доставила ей большое удовольствие. А потом она покраснела и вдруг выпалила:

— Еще я полугодие закончила на все пятерки! Даже математику и русский язык!

— Вот нисколько не сомневался, что ты большая молодчинка! — похвалил я. — Заранее знал, что у тебя все именно так и получится.

Васька просто кивнул и остался неуклюже, со смущением подростка, стоять рядом.

— У вас такое красивое платье, — сделал я комплимент Полине Фроловой, вспомнив ту старушку в малиновом платье и то, как для нее это было важно.

От этих простых слов женщина просияла, затем смутилась, как пятиклассница, а щеки ее вспыхнули. Оттого она еще больше похорошела — складочки усталости в уголках глаз разгладились, и она стала напоминать молоденькую девчонку.

— Ну что ж, проходите теперь к гостям, — сказал я, улыбнувшись. — Милости прошу к нашему шалашу, как говорится.

Они ушли, и я тоже хотел уже поспешить следом, но тут увидел, что навстречу мне по коридору идут Вера Андреевна и Николай Семенович.

— Ну, как вы? — спросил я, мысленно упрекая себя за то, что в последнее время совсем закрутился и не уделяю должного внимания родителям Сереги. Они же, небось, обижаются и могут почувствовать себя ущемленными.

— Сынок! — с горящими от восторга глазами воскликнул Николай Семенович. — У меня просто нет слов! Я всегда знал, что ты у нас молодец и что на две головы выше остальных. Мы в тебя так верили. Всегда. — Он смутился, сбился, а потом продолжил: — И ты доказал, что действительно Епиходов. Нашу фамилию не посрамил.

Я улыбнулся и кивнул.

— Стараюсь, пап.

— Но вот даже я не ожидал, что люди в тебя настолько верят. Мы тут с мамой походили, пообщались, и ни от кого я не слышал о тебе не то что плохого — даже нейтрального слова. Все тебе так благодарны, что у нас с мамой просто слов никаких нет, как мы тобой гордимся!

— Это вы просто с Ачиковым не говорили, — усмехнулся я. — Слышали о нем уже, наверное. Или вон та же Фарида Равильевна вряд ли что-то хорошее про меня думает.

— Ох, эти… нехорошие люди, — отмахнулся Николай Семенович, как от чего-то малосущественного. — Неважно, что говорят завистники и злые языки.

Я понял, что политика у него хорошая для нервной системы — замечать только то, что хочется, но комментировать вслух не стал. Да и не стоило. После стольких лет страданий от поступков сына пора и им порадоваться его успехам.

— Сынок, — серьезно сказала Вера Андреевна, — ты все правильно делаешь. Мы так тобой гордимся. Иди и дальше этим путем и никуда не сворачивай.

— Спасибо, мам, так и буду делать, — сказал я и от всего сердца обнял этих славных людей.

Да, это были родители Сереги из Казани, спившегося неудачника, тело которого я столь странным образом занял. Но буквально за этот небольшой срок они стали для меня действительно родными. И пусть не родными по крови, не такими, как те же Маруся и Сашка, но все равно очень близкими по духу людьми. Теми, рядом с кем я не боюсь смотреть в будущее, зная, что они обеспечат мне тыл и поддержат в горести и в радости. А ведь это дорогого стоит.

Тем временем в холле заиграла веселая новогодняя музыка, и мы заторопились в зал, где уже все собрались.

— Сергей Николаевич, вот ваше место! — закричала тетя Нина.

Нам оставили три места во главе стола: мне и моим родителям. Это было очень приятно, особенно Вере Андреевне и Николаю Семеновичу. Там мы, улыбаясь, и уселись.

За огромными, красиво накрытыми столами, выставленными по кругу — так, что казалось, будто все сидят вместе, — собрались все мои близкие или просто дружественные и хорошие люди.

И первым слово взял Альберт Каримович, человек, казалось бы, не такой уж и свой для санатория. Впрочем, он уже столько раз себя сегодня проявил, что было неудивительно, что ему доверили право вести вечер.

— Дорогие мои, — торжественно сказал старый историк, поднявшись с места и держа в руках бокал с шампанским. — По нашей российской традиции положено сначала проводить старый год. Поблагодарить его за все возможности и, может, даже недостатки, чтобы посмотреть в Новый год обновленным. Но я предлагаю нам сейчас немножечко отойти от этой традиции. Время до боя курантов у нас еще есть, и я, как тамада, которому вы поручили и доверили вести наш вечер, скажу совсем другой тост. Я предлагаю поднять эти бокалы за человека, благодаря которому мы все здесь собрались. Скажу честно: Сергей — мой сосед и прожил в нашем дворе довольно долго. Я наблюдал за ним и видел, как он изменился в последнее время. И мало того, что изменился сам — он начал менять окружающих людей. Я понял это после посещения дома престарелых. Сами посмотрите, как для них было важно и приятно, что мы поздравили их с Новым годом. И все это благодаря тому, что так организовал Сергей Николаевич и близкие ему люди — вы все. Сергей, я желаю, чтобы вот этот энтузиазм, вот это горение на благо людей продолжалось у тебя всю жизнь. Ты, как Данко, своим пылающим милосердным сердцем освещаешь нам путь. За тебя, дорогой!

Затем встал Борька Терновский и сказал:

— На правах научного руководителя Сергея Епиходова я, пожалуй, буду первым, кто скажет тост. Точнее, вторым — после Альберта Каримовича, но из обычного народа — первым.

Все понимающе и сдержанно посмеялись, а Терновский, выдержав правильную паузу, продолжил:

— Когда Сергей попал ко мне в аспирантуру — а попал он по протекции Маруси Епиходовой, — я, честно говоря, был серьезно обескуражен и не ожидал от этой аферы ничего существенного. Но, Сергей, я тебе скажу так: ты сумел меня и удивить, и поразить, и даже восхитить. Причем не один раз. Твои научные исследования, твоя хватка и прозорливость, с которой ты видишь, как правильно вести работу, — это дорогого стоит. А чего стоит твое выступление на конференции, когда мы так красиво умыли Лысоткина и Михайленко! И мы им еще покажем. Я рад, что у нас с тобой получилась добротная научная команда, и уверен, что вскоре мы заткнем их всех за пояс и продолжим дело моего учителя, академика Епиходова. Держись, Сережа, все будет хорошо, и твоя диссертация станет настоящим научным прорывом. Я в таких вещах не ошибаюсь.

Он отсалютовал мне шампанским, и я с благодарностью кивнул: мол, спасибо.

Следующей встала Александра Ивановна. Я обратил внимание, что тосты у них идут по рангу. Александра Ивановна посмотрела на меня, по-матерински улыбнулась и сказала:

— А я хочу покаяться.

Все зашушукались.

— И, наверное, извиниться. Когда Сергей Николаевич только пришел к нам в больницу, я тогда была там главврачом. Да вы сами все это знаете. А пришел он, честно скажу, по звонку из министерства здравоохранения Республики Марий Эл.

При этом Николай Семенович хмыкнул в кулак, так что все на него посмотрели. А Сашуля тем временем продолжила:

— Я, конечно, отнеслась к этому молодому человеку с подозрением и, скажу честно, слегка резковато. Чересчур даже резковато, чего уж там скрывать. Но потом своей работой, отношением к больным, к медперсоналу, к местным жителям Сергей Николаевич совершенно поменял мое мнение о нем как о профессионале и человеке. И я посмотрела на Сергея Николаевича совершенно другими глазами. С тех пор очень его уважаю. — Повернувшись, она обратилась прямо ко мне: — И более того, я благодарна, что вы, Сергей Николаевич, поддержали меня, взяли на работу в санаторий, невзирая на то, как я вас встретила.

Она ненадолго замолчала, и Чепайкин радостно зааплодировал, но на него зашикали, а Сашуля продолжила, обращаясь уже ко всем:

— Сергей доказал, что он не из тех людей, кто таит зло, доказал, что у него большое открытое сердце! Вот вам пример. После всего, что натворил мой непутевый племянник Сережа Ачиков, Сергей Николаевич очень толерантно отнесся к нему, и я всегда буду ему за это благодарна. — Снова посмотрев на меня, она торжественно добавила: — И в любой ситуации, в любом деле вы можете на меня положиться. За вас, Сергей Николаевич!

Следующим выступил анестезиолог Николай Борисович Самарцев:

— А вот я скажу про Сергея Николаевича так. Поддерживая слова предыдущего оратора… — Он задорно подмигнул Александре Ивановне и под добрые понимающие смешки продолжил: — В общем, мне посчастливилось ассистировать при сложнейших операциях, которые Сергей Николаевич проводил в нашей больнице буквально на коленке, в ужасных, можно сказать, полевых условиях. И я был потрясен профессионализмом и хладнокровием, которые он при этом проявил. А как мастерски он проводил диагностику! Асс! И я хочу пожелать: Сергей Николаевич, дорогой вы наш народный доктор, пусть и дальше у вас будут такая же твердая рука и холодная голова. За вас, коллега!

Затем встала Элен и улыбнулась мне:

— А вот я поначалу воспринимала методику Сергея Николаевича как некую блажь моей подруги Алисы. Но потом вы, Сергей Николаевич, каким-то совершенно непонятным, волшебным образом, без дорогостоящих таблеток и дефицитных уколов сделали так, что я и спать стала хорошо, и настроение у меня улучшилось. А самое главное — я ведь совсем было потеряла вкус к жизни, а вы сделали так, что я теперь буквально горю и хочу жить! Вы вернули мне смысл жизни: и занятия с Борькой, и организация праздников, и местные дела. Я очень рада, что попала сюда, к такому чудесному доктору. За вас, самый лучший доктор!

— Серега! Сосед! — следующей торопливо подхватилась Танюха, в волнении одергивая манжеты блузки. — Я, типа, говорить особо не умею, да ты и сам знаешь… Но я, что ли, типа, хуже всех? Поэтому скажу так: ты изменил всю мою жизнь, Серега. Если бы не ты, я бы сейчас ходила, как раньше, типа жирной злющей бабищей, жрала бы ведрами пельмени с майонезом и думала, почему у меня так растет жопа. Ой, извините, попа. Ну, в общем, вы, типа, поняли. И главное, с тобой стало жить интереснее. Ты мне столько всего рассказал, столькому научил… И самое важное — ты мне объяснил, как нужно правильно мечтать. Я тебе так благодарна, Серега. И очень рада, что ты у меня такой друган, и знаю, что и Степка мой рад, и мы с тобой всегда будем дружить и в парке бегать, что бы там дальше ни получилось. За тебя, Серега!

А потом встал Чепайкин, нагло нарушив очередность:

— Я тоже хочу поднять тост за Сергея Николаевича. И у меня причин восхищаться этим человеком не меньше, чем у вас. Сколько лет я ходил по больницам — и врачи не могли ни поставить мне нормальный диагноз, ни вылечить, а вот Сергей Николаевич сразу же смог. Они мне не верили, а он поверил. А еще благодаря Сергею Николаевичу я обрел не только здоровье, но и свое семейное счастье на старости лет. Во всяком случае, я так надеюсь.

Он приподнял бокал в мою сторону, а затем с нежностью посмотрел на тетю Нину и послал ей воздушный поцелуй.

Тетя Нина улыбнулась, согласно кивнула, затем встала и тоже подняла бокал:

— Джимми, — сказала она, вызвав добрые смешки в зале, — мы с тобой прошли очень сложный путь, и только мы с тобой знаем, что нам тогда довелось пережить. Но мы это сделали: и казанскую больницу сделали, и моркинскую, и эту ихнюю Чукшу. И еще все, что надо, мы с тобой сделаем! Я точно знаю! И спасибо тебе, Сергей Николаич, что ты тогда подставил мне плечо и взял сюда на работу. Можешь не сомневаться, твоя тетя Нина всегда будет рядом. И, если что, свое плечо или швабру я подставлю, а то и пирожков напеку!

Она лукаво подмигнула и сама же первая захохотала. Следом засмеялись все, а Наиль воскликнул:

— И тушеный минтай! — и тут уже грохнул весь зал: историю с тетинининым минтаем и нелюбовью к нему Наиля знали все, это была уже почти народная легенда.

Я сердечно отсалютовал ей в ответ бокалом.

Затем — к моему удивлению и, что уж говорить, радости — поднялся Николай Семенович.

— Сынок, — сказал он и на миг умолк от избытка чувств. Все смущенно опустили глаза, сделав вид, что не заметили этой секундной слабости, а он справился с собой и продолжил: — Сынок, мы с мамой так тобой гордимся, даже не представляешь. Ты у нас самый лучший. И все делаешь правильно. За тебя, сын. Дай тебе Бог здоровья, и чтобы всегда все было хорошо!

Абсолютно счастливая Вера Андреевна согласно покивала, тоже приподняла бокал, а затем торопливо промокнула слезы.

Следующей встала Полина Фролова. Я даже удивился: уж она-то совсем не мастерица толкать речи, и то захотела.

— Сергей Николаевич! — волнуясь и запинаясь, сказала она. — Я… я хочу сказать… ну… в общем, что очень вам благодарна. Вы знаете, за все: и за поддержку, и за то, что вы меня дважды спасли от несправедливого увольнения, и за Борьку, да и за Райку, и за то, что наша семья стала такой крепкой, а дети берут с вас пример и хорошо учатся. Спасибо вам большущее. А еще спасибочки за одежду — я так понимаю, это Танечка передала нам из Казани. Спасибо!

Венера говорить на людях боялась. Она тихо сидела за столом и ловила мой взгляд, а когда встретилась со мной глазами, то подняла бокал и улыбнулась. Все было понятно и без слов, и я кивнул ей и тоже безмолвно поднял бокал.

Потом встала Ева. Она сказала лаконично, но от этого не менее душевно:

— Сергей Николаевич, я глубоко восхищена вашим профессионализмом. Вы не только талантливый доктор и ученый, но еще и очень мощный руководитель. И я надеюсь, что наша команда поработает и достигнет самых высоких результатов. И мы еще им всем покажем!

Она улыбнулась и кивнула мне.

Наиль встал и сказал:

— А я хочу поднять этот бокал, Сергей Николаевич, потому что вы и для меня очень много сделали. И самое главное даже не то, что вы взяли меня на работу, дали мне шанс. Хотя за это тоже спасибо. Самое главное — что вы тогда поверили в меня. И знайте: я вас никогда не подведу. Обещаю!

Мне на секунду стало даже немного стыдно, ведь были у меня пару раз сомнения насчет Наиля, но я спрятал эти неправильные чувства и поднял в ответ бокал с шампанским.

Затем встал Елисей. Он покраснел так, что уши у него запылали двумя вишневыми фонариками. Заикаясь и поминутно прерываясь, он сказал:

— Серега… м-м-м… то есть… ну да, Сергей Николаевич. Я это… короче, так, конечно, аспиранты не должны говорить, но я вот… ты, в общем, понял. Спасибо тебе, что ты тогда пришел ко мне и сказал те слова, и я начал жить…

Он совсем сбился и сел за стол с пылающим лицом. Но я-то знал, что это для него значило, и его проникновенные слова грели мне душу.

Затем встал Япар и сказал что-то длинное-предлинное по-марийски. Мы слушали его с бокалами в руках; марийская речь звучала красиво, музыкально. Пока он говорил, вся община его рабочих дружно поднялась, а потом Самарцев перевел:

— За вас, Сергей Николаевич, и за все ваши добрые начинания. Духи этого священного места благословляют вас, и, пока духи будут с вами, весь народ мари тоже будет с вами.

— Спасибо, — от всей души поблагодарил я.

Я уж было решил, что этот бесконечный коллективный тост закончился, но тут поднялась Алиса Олеговна. Ее Виталик при этом скривился, но не посмел ничего вякнуть против.

— Сергей Николаевич, Сережа, — тихо сказала она, — я тоже рада, что судьба свела нас тогда с тобой в парке. И что мы теперь работаем в одном общем проекте. Знаю, что я несносная, порой бываю слишком резкой, но ты всегда как-то умеешь найти правильные слова и повернуть ситуацию так, что в результате все получается по-твоему — и всегда хорошо. Я очень надеюсь, что рано или поздно ты сможешь сказать, что Алиса Олеговна стала твоим другом. Потому что я-то тебя считаю другом.

Она подняла бокал, а тетя Нина проворчала:

— Твои бы слова да боженьке в уши. Ишь, какая лиса!

И лишь Капитолина Леопольдовна не сказала ничего — только пристально посмотрела на меня и вполне одобрительно приподняла бокал с шампанским. Но было в ее взгляде что-то такое, отчего я понял: нам с нею еще предстоит доверительный и явно непростой разговор.

А потом встала Маруся и сказала:

— Сережа, больше всего я рада, что мы тогда встретились с тобой у дверей аспирантуры. И что ты не побоялся подойти и заговорить первым. Сколько мы с тобой прошли! Благодаря тебе я вновь обрела семью, почувствовала общность. Появился Сашка, стал приезжать. Я помирилась со своим любимым человеком. — Она ласково посмотрела на зардевшегося Терновского, и он серьезно кивнул ей, не пряча глаз. — Я встретила Алену Петровну, с которой контакты были давно потеряны, даже номера телефона не сохранилось. И очень благодарна тебе за то, как мы тогда нашли вещи моего покойного отца…

А я вспомнил, как мы влезли в квартиру в отсутствие Ирины, рылись в моих вещах и забирали фотографии и сувенир из ракушек, и кивнул.

— Спасибо тебе за все, Сережа. Надеюсь, что мы и дальше будем дружить!

Сашка тоже поднялся:

— Я поддерживаю сестру и скажу так, Сереж. Не знаю, что именно связывало тебя с моим отцом, но то, что очень многое — это понятно, потому что ты говоришь все так, как говорил он. И я хочу сказать тебе главное. Знай, что — ты наша семья. Мы с Марусей поговорили и теперь так считаем.

У меня аж в груди все сжалось, воздуха не хватило. И тут все разом встали с мест, подняли бокалы и дружно, в один голос, сказали:

— За доктора Епиходова!

И в этот момент тренькнула Система — преподнесла мне чудесный подарок: прогноз моей жизни значительно подрос.

Положительная динамика!

Зафиксировано устойчивое снижение уровня кортизола и активация дофаминовой системы вознаграждения на фоне регулярного оказания медицинской помощи:

— коррекция медикаментозной терапии пациентов с высоким риском лекарственных осложнений;

— организация лечебного питания социально незащищенных подопечных;

— стабилизация режима сна и физической нагрузки носителя.

+4 месяца 21 день к продолжительности жизни.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 7 лет 9 месяцев 2 дня.

Видимо, Система решила поощрить меня сразу за все последние события.

А потом под бой курантов мы выпили шампанское, загадали самые важные желания, и к нам пришел Новый год. И так хотелось верить, что в этом новом, две тысячи двадцать шестом году, все будет только хорошо.

И все действительно началось очень даже хорошо: мы были все вместе, смеялись, шутили, пили шампанское, ели оливье, мандарины и всякие вкусности, а Борька, радостный оттого, что на него все смотрят, старательно рассказал — точнее, прорычал — стих, особо напирая на букву «Р»:

— К нам воР-Р-Рвался Новый год! Водит шумный хоР-Р-Ровод! Дед МоР-Р-Роз пР-Р-Ринес подаР-Р-Рки: Р-Р-Ролики, коньки и маР-Р-Рки!

И все ему хлопали, громко и охотно.

А мне было так хорошо среди этих людей. Моих людей.

В общем, давно так хорошо не было…