Глава 9

При виде меня парни обрадовались. Прям расцвели и заулыбались, как дети, ей-богу. Я, кстати, тоже глянул на них и широко ухмыльнулся. Вроде прошло не так уж и много времени, а я уже, как оказалось, соскучился.

Как же они различались. Как небо и земля. Сашка весь такой оживленный, хотя всегда, с самого детства, был сдержанным, но вот здесь прямо разошелся вовсю. Лицо какое-то обветренное, да уж, возмужал сын, конечно, за последнее время, возмужал.

— А вот и мы! — радостно воскликнул он и с усилием стянул с плеча увесистый рюкзак с гостинцами. — Ну, привет, Серега! Принимай на постой! — шумно выдохнул он. В обеих руках у него тоже были объемистые пакеты.

Сзади жался Елисей. Взгляд у него был затравленный. В отремонтированном корпусе санатория топили хорошо, было жарко, даже душновато, поэтому Елисей сразу же расстегнул куртку и снял шапку. А у меня аж сердце кольнуло: вместо шикарной шевелюры на его башке теперь был лишь жалкий ежик — видимо, остригли в больнице.

Выглядел он, конечно, неважнецки.

— А это кто? — тут же спросила тетя Нина, которая вышла на шум из комнаты и теперь пристально рассматривала обоих: и Сашку, и Елисея.

— Это Сашка, — сказал я, а потом, конечно же, не удержался: — Эм… Нина Илларионовна, позвольте вам представить — Александр Сергеевич Епиходов!

— Да ладно! — ахнула тетя Нина и ошеломленно уставилась на меня. — Вы же ровесники, откуда у тебя такой великовозрастный сын? — Она недоуменно покачала головой, затем хитро прищурилась и со свирепым намеком погрозила мне пальцем. — Ишь, какой шутник нашелся: над бедной старушкой подшутить он решил! Так кто это, признавайся, а?

— Я же говорю, — сказал я, пряча усмешку. — Александр Сергеевич Епиходов.

Сашка тоже не выдержал и заржал в голос. Елисей постоял, помялся и потом тоже несмело начал улыбаться.

— Сговорились, черти, — укоризненно буркнула тетя Нина.

— Сашка — сын академика Епиходова. Покойного, — добавил я.

И тут в коридор выскочила Алена Петровна.

— Саша! — вскрикнула она, всплеснув руками. — Глазам своим не верю! Сашенька! Божечки! Как же так⁈ Саша! Это же ты! — Слезы брызнули у нее из глаз и потекли по морщинистым щекам.

Я аж крякнул: вот этого я и боялся, если честно.

Увидев Алену Петровну, Сашка на мгновение растерялся, побледнел, затем покраснел, губы его дрогнули, а потом, неловко раскрыв руки, он бросился к ней и крепко обнял.

— Алена Петровна! — воскликнул он срывающимся от радости голосом. — Вот уж кого не ожидал здесь увидеть!

— А я же тебя не видела уже сколько, — тихо запричитала она, — сколько прошло времени, с тех пор как Беллочка умерла? А потом и Сережа… А вот мой Вадюша… — Она принялась что-то шептать Сашке, тот так же тихо ей отвечал; они разговорились, отошли в сторону и вполголоса обсуждали свое. Сейчас им ни до кого не было дела.

Невольно я позавидовал. Я тоже хотел сейчас к ним, но увы…

— Эвона как, — задумчиво пробормотала тетя Нина, во все глаза рассматривая то Сашку, то Алену Петровну. — Вот как в жизни бывает. Боженька, он же все видит, и рано или поздно все дорожки хороших людей пересекаются. — Тут она словно внезапно увидела Елисея. — А вот это тогда кто? Сережа, давай уже знакомь нас!

— А это Елисей Ротонос, — сказал я великосветским тоном и даже дурашливо шаркнул ножкой. — Мой, можно сказать, однокашник. Мы с ним в аспирантуре вместе учимся, в Москве. В общем, познакомились мы там, несколько раз были в компаниях. И вот он решил присоединиться к нам, посмотреть санаторий. — Я понизил голос, но так, чтобы и тетя Нина, и выглянувшая Элен слышали, и многозначительно добавил: — Честно говоря, я очень, прямо очень-очень надеюсь, что Елисей останется у нас здесь. Он хороший врач и хороший ученый. И я думаю, что в Морках такой специалист будет очень даже полезен.

— Ну, если он такой же врач, как и вы, Сергей Николаевич, — польстила мне Элен, — то, конечно, я даже не сомневаюсь, что моркинцам капитально повезло.

От всех этих дифирамбов Елисей покраснел и втянул голову в плечи.

— Так, а что мы здесь стоим⁈ — воскликнула тетя Нина. — Вы с дороги, так что идемте-ка все ужинать.

С этими словами она взяла Елисея под руку и, самым бесцеремонным образом прервав разговор Алены Петровны с Сашкой, потащила всех на кухню. Я с довольным видом ухмыльнулся и пошел вслед за ними. Элен немного потопталась, но, видимо, решила, что второй раз ужинать для нее не вариант, поэтому махнула рукой и вернулась к себе в комнату.

А вот мы зашли на кухню, и тетя Нина скоренько принялась разогревать в микроволновке котлеты.

— Ой, как вы правильно сделали, что приехали! — захлопотала она, собирая на стол. — У нас же сегодня котлеты и гороховое пюре. Его, между прочим, готовила Алена Петровна по своему секретному фирменному рецепту. Уж насколько я хорошо готовлю гороховое пюре, — трещала она, не переставая, — но тут отдаю должное и признаюсь вам честно, Алена Петровна меня победила. И самое обидное, секретный рецепт не выдает! Но я настойчивая, рано или поздно все равно узнаю!

Алена Петровна польщенно улыбнулась, при этом не отводя от Сашки радостного взгляда.

Парни не сговариваясь с улыбками поаплодировали, и тетя Нина с шутливо-важным видом раскланялась, словно на сцене.

Тренькнул мой телефон — пришло сообщение. Я взглянул на экран — от отца:

«Сын, Марусю встретил и привез домой. Решили выехать завтра прямо с утра. Она переночует у нас».

Я облегченно вздохнул: хорошо, что она в надежных руках. Вера Андреевна уж точно ей печалиться и предаваться унынию не даст. А завтра Маруся приедет, и тут есть я, Сашка, Алена Петровна… И так тепло мне стало, так хорошо прямо… Давно так не было.

В это время к Сашке подошел Валера и недоверчиво принюхался. Видимо, принял решение, что это «свой», потому что махнул хвостом и, муркнув, потерся о его ногу и перешел к Елисею. Аспиранта он осмотрел еще более пристально. А затем, нимало не смущаясь, запрыгнул тому на колени, с удобством устроился и замурчал, словно трактор.

Улыбнулся Елисей еще неуверенно, но Валера так уютно мурлыкал, что буквально через миг он уже машинально поглаживал наглого суслика, периодически бросая на всю нашу компанию виноватые взгляды. Видно было, что он не в своей тарелке, все никак не может привыкнуть.

«Ну ничего, время пройдет, ему станет проще», — подумал я и решил не форсировать события.

— Ой, наш Валера прямо паинька, — скептически проворчала тетя Нина и поставила на стол глубокую миску с порезанной толстыми кусками брынзой, — хорошо, что ты приехал, Елисей, хоть дисциплина у него теперь будет.

И вот надо же было такому случиться, что в это время Пивасик закричал, отчаянно фальшивя:

— С рождения Бобби пай-мальчиком был…

Елисей рассмеялся и с облегчением выдохнул.

А тетя Нина, продолжая раскладывать еду, как ни в чем не бывало пожала плечами.

— А что такого? — сказала она. — Вон, даже Пивасик так считает…

После ужина тетя Нина отправила нас на боковую, но спать мы, разумеется, не пошли.

Тетя Нина, вот уж беспокойная душа, трижды с намеком пожелала нам спокойной ночи и трижды вернулась: сначала с брусничным вареньем и чаем, потом с сушками, а на третий раз — со строгим наказом не будить Алену Петровну, которая за этот день «смертельно вымоталась и переволновалась», и не засиживаться. Причем с чего она решила, что мы вообще прямо сейчас побежим будить ее, совершенно непонятно.

— Знаю я вас, мужиков: дорветесь до разговоров — и до петухов болтать будете! — проницательно пригрозила она нам напоследок пальцем.

После чего ушла уже окончательно, и мы остались втроем. Ну, как втроем. Пай-мальчик Валера по-хозяйски устроился на коленях у Елисея, и тот сидел не шевелясь и, по-моему, боялся даже дышать, чтобы не потревожить его котофейчество. Разве что ушами оба двигали синхронно, словно стряхивая мух.

А Сашка травил байки.

— Не, ты сперва дослушай, Серега, — с горящими глазами рассказывал он, размахивая сушкой. — Прилетаю я, значит, в Казань. Этого товарища, — он кивнул на Елисея, — когда в Москве в последний раз видел, у него же грива была — во! Аспирант как аспирант. Договорились с ним, что встречаемся у стойки информации в аэропорту. Стою такой. Аспиранта все нет. Ну, блин, жду, жду. Уже и кофе два раза взял. А его нет. Ходит рядом какой-то стриженый боец с рюкзаком, а Ротоноса — нет.

— Ну, — улыбаясь, подтвердил Елисей, и уши его заалели.

— Ну и вот, — тряхнул патлами Сашка. — Жду десять минут, двадцать. Думаю: потерялся ученый человек. А я же ответственный, решил сделать табличку. Бумаги нет, ручки нет. Кому они нужны в наше время, Серега? Зато есть планшет. Я открыл там редактор и написал большими буквами: «РОТОНОС». Красными буквами на черном фоне, чтобы наверняка, сечешь?

— Он еще как у «Металлики» шрифт поставил, — добавил Елисей.

— Тю-ю, — расстроился я, потому что воспитывал Сашку на другой музыке.

— Не перебивай, — отмахнулся он. — Короче, стою я такой с планшетом, солидный встречающий со всем моим европейским лоском, гы-гы, народ от меня шарахается. Утконоса… тьфу ты, Ротоноса нет. Ну, я тогда иду к стойке и прошу дать объявление. И вот на весь аэропорт объявляют: «Гражданин Ротонос, вас ожидают у стойки информации». Дважды объявляли! Весь аэропорт ржал как не в себя!

— Я слышал, — вставил Елисей и уткнулся в чашку, пока его уши наливались багровым.

— Слышал он, мать его так! Серега, тот стриженый боец, что час вокруг меня круги нарезал, — это он и был! Прикинь! Три раза мимо прошел!

— Я не нарезал и тебя сразу узнал, — пробубнил из чашки Елисей. — Только ты смотрел сквозь меня. Я хотел позвонить, а телефон сел. А потом ты уже с табличкой стоял, и подходить было как-то… неудобно. Вроде как и без того прождал ты столько, а тут… — Он запнулся, окончательно стушевался и, чтобы занять руки, погладил Валеру.

— Неудобно ему было, блин! — беззлобно выругался Сашка. — Час, Серега, прикинь, он мне голову морочил! Час!

— Сорок минут, а не час, — педантично уточнил Елисей, высунувшись из чашки с чаем. Валера поддержал его урчанием. — Это на треть меньше, чем час.

— Логика у тебя, товарищ Ротонос… — с уважением сказал Сашка. — Ученый человек, что с тебя взять.

— Суслик! — одобрил с подоконника проснувшийся Пивасик, и Елисей весело рассмеялся.

Я слушал, подперев щеку ладонью, и смотрел на сына. Взрослый мужик тридцати девяти лет, обветренный, с первой сединой на висках — а брови Беллины, и привычка дирижировать ложкой за столом — тоже ее. Белла точно так же размахивала приборами, когда, увлекшись, эмоционально рассказывала мне, молодому и вечно занятому, что-нибудь смешное про детей. Насмотреться я не мог и потому, наверное, больше молчал.

Приехав сюда, Сашка чуть оттаял, словно сбросил тяжелую ношу, и потому про Чехию и свои дела рассказывал охотно. Как возил клиента смотреть томограф, и тот два часа выторговывал скидку в полтора процента, а потом на радостях подарил ему часы дороже половины этого томографа. Как в Праге в шесть вечера закрываются магазины, и русский человек привыкает к этому года три. Какое там замечательное пиво, и даже такое же вроде чешское, но в России, уже не то, что тамошнее свежесваренное.

Только все байки у него были из прежней жизни. Про то, чем закончилось с долей его компании, которую он собирался продать Элишке, и когда он полетит закрывать дела, Сашка не говорил.

— С долей-то что решил? — спросил я, улучив момент. — Выкупает Элишка?

— Решаем. Юристы возятся, — сказал Сашка и взял очередную сушку. — Слушай, а чего все про меня да про меня. Ты мне лучше расскажи, что у тебя тут за война с акционерами началась? Что за Фарида такая? Кому минтаем в лоб прилетело?

Я не хотел грузить сына своими проблемами, тем более, как говорила тетя Нина, «у стен есть уши», но не успел оглянуться, как подчистую выложил парням все про собрание, Виталика с его «должностью массажиста» и про то, как все это может сказаться на них самих — оба ведь приехали работать со мной.

Минут через десять я спохватился, что собирался допрашивать Сашку, а рассказываю почему-то сам. Но лезть к нему с расспросами по второму кругу не стал. Пока. Время у нас еще есть, так что успеется. Вместо этого я активировал эмоционально-когнитивный модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Епиходов Александр Сергеевич, 39 лет.

Доминирующие состояния:

— Тревога предвосхищающая (68%).

— Стыд токсический (61%).

— Привязанность тоскующая (52%).

Дополнительные маркеры:

— Кортизол повышен.

— Дефицит сна: умеренный.

— Защитный механизм: рационализация.

Тревога и стыд… Ладно, лезть в душу не буду. Захочет — сам расскажет.

Разошлись мы в третьем часу ночи, причем Елисей к тому времени держался на морально-волевых: клевал носом и тут же вскидывался, старательно делая внимательное лицо.

Я повел их в пока еще — до отъезда акционеров — общую комнату, но в коридоре Сашка окликнул меня вполголоса:

— Серег, спасибо, что позвал. Капец как вовремя.

— Спи давай, — вздохнул я. — Утром разбужу на зарядку.

— Чего⁈ — испугался Сашка, но я уже торопливо уходил.

А то знаю я его, сейчас обязательно какую-то отмазку придумает. С железобетонной аргументацией.

Весь в меня.

Рано утром, разбудив хмурых парней и не дав им даже позавтракать, я вытащил их на улицу на разминку.

Сашка отбивался, обзывал меня нехорошими чешскими ругательствами и грозился немедленно улететь обратно в Прагу, но через десять минут все-таки собрался и вскоре пыхтел рядом со мной и Елисеем на расчищенной дорожке.

Сделав комплекс упражнений, мы побежали и сделали вокруг центрального корпуса санатория два круга.

— Хорошо бы лыжи, — проворчал Сашка, оскользнувшись на наледи.

— Да и так нормально, — сказал Елисей и машинально потер уши, которые выглядывали из-под шапки и мерзли.

Парни явно не привыкли к ежеутренним зарядкам, но я решил, что за время пребывания в санатории все-таки приучу их к дисциплине. В детстве, когда Сашка жил у нас дома, он, само собой, каждое утро разминался вместе со мной. Но после того, как уехал сначала на учебу, а потом в Чехию, конечно же, обо всех правильных привычках он подзабыл, и я собирался во что бы то ни стало вернуть все обратно.

— А здесь я хочу сделать терренкур, — сказал я, показывая направление. — Все никак не могу раздобыть старую схему санатория. Еще при советской власти здесь была сеть дорожек с разным типом нагрузки. Тогда умели это правильно делать. И теперь надо все изучить, посмотреть, потому что за столько лет ландшафт хоть немного, но изменился. И при необходимости придется что-то поправить. Или даже переделать. Хочу, чтобы у меня были самые лучшие терренкуры.

— Да, терренкуры — это здорово, — подтвердил Елисей.

— Серега, долго мы еще бегать будем? — спросил Сашка, которому все эти обсуждения терренкуров на морозе да на голодный желудок здорово надоели.

Зная нетерпение сына, я сделал заговорщицкое лицо.

— А сейчас я вам кое-что покажу, — сказал я. — Только поклянитесь, что никому не скажете.

— Неужели у тебя здесь есть любовница? — ехидно хмыкнул Сашка и подмигнул мне. — Какая-нибудь прекрасная принцесса, которую ты прячешь в высокой башне, и ее охраняет огнедышащий дракон?

Уши Елисея еще больше покраснели. Он тоже улыбнулся.

— Если бы, — ворчливо сказал я. — Все гораздо хуже.

— Что может быть хуже любовницы? — спросил Сашка, делано закатив глаза, и приложил руки к груди. — Как говорил мой покойный отец: говоришь жене, что у любовницы, говоришь любовнице, что у жены, а сам идешь работать в библиотеку.

Парни заржали, а у меня екнуло сердце. Да, я часто любил повторять этот бородатый анекдот, но вслух сказал другое:

— Вы про всякую нечисть и апокалипсис читали?

— Ну да, — сказал Елисей и задумчиво посмотрел на елки.

Сашка тоже кивнул.

— Очень классно об этом пишут Данияр Сугралинов в «Дисгардиуме» и Фонд А. в «Агитбригаде», — сказал он. — Я и то, и то читал. А что такое? Почему спрашиваешь? Могу ссылку кинуть.

— Одно дело читать. И совсем другое — увидеть все своими глазами. Если, конечно, не боитесь живых мертвецов, — сказал я и сделал страшные глаза. — Пошли!