Глава 12

Я озадаченно потер переносицу, ошарашенный напором Кристины. Но быстро пришел в себя и отрезал ледяным голосом:

— Спасибо, Кристина, но нет, участие в вашей программе не входит в мои планы.

— Сергей Николаевич, я понимаю, что неожиданно, но…

— Нет.

— Но почему? — искренне удивилась она. Наверное, рассчитывала, что я с радостью побегу к ним на Первый, надеясь попиариться и монетизировать поднявшийся вокруг меня хайп.

— Не медийный я человек. Спасибо за интерес, всего доброго.

И когда я уже собирался отключиться, Кристина заговорила снова, вот только мягкости в голосе уже не было.

— Сергей Николаевич, буду честна, — сказала она деловитым и ровным тоном. — Выпуск выйдет в любом случае, материал уже собран. Мы связались с вашими коллегами из казанской больницы, с районной администрацией, да много с кем из вашего окружения, и у нас есть комментарии. Нам бы очень хотелось, чтобы ваша позиция тоже прозвучала. Потому что без вас прозвучит только чужая. Если надумаете, запись состоится завтра в Останкино. Так что если надумаете…

Она продиктовала адрес, время и номер — «на всякий случай, просто запишите» — и коротко попрощалась, видимо, считая, что свою работу сделала.

А я отправился в отель, куда вернулся только около восьми, потому что у входа понял, что проголодался, и заглянул в кафе с домашней едой, где вкусно отужинал наваристой солянкой и овощным салатом.

Созвонился с Аней, поделившись впечатлениями от этой поездки, а она обрадовала тем, что все-таки уговорила Азу Ахметовну сходить к кардиологу и ей выписали лекарства. И заодно похвасталась, что новую стрижку сделала. Я заинтересовался и пригрозил, что, как только чуть разгребусь, постараюсь лично проверить, красиво получилось или нет.

Потом, когда я, неспеша и смакуя, пил каркаде (чай из гибискуса, который доказано благотворно влияет на давление и сосуды), мне позвонила Танюха, рассказала, как идут дела с затеянным мною ремонтом: бригада уже взялась за работу, смету выкатили, конечно, космическую, но Танюха их пристыдила и вывела на чистую воду. В общем, ремонт уже шел вовсю и по возвращении ночевать мне придется в не самых комфортных условиях, но, если вдруг что, Танюхин диван всегда в моем распоряжении.

— Да брось, Тань, неудобно, — сказал я и соврал, потому что не хотел педалировать тему моих отношений с Аней: — Если там совсем разруха, я тогда лучше в отеле.

— Щаз-з! — возмутилась он. — Там же дорого!

А после нее созвонился с родителями, рассказал о своих делах, убедился, что старики в порядке, и отправился к себе.

В номере выложил телефон и бумажник на стол, разделся и отправился в душ, но на полдороге вернулся и, взяв телефон, подошел к окну. Так и нерешенный вопрос с ТВ-программой свербел на краю сознания.

За окном тянулся Сущевский Вал, фары и светофоры перемигивались, внизу гудел поток.

Слова телевизионного редактора Кристины засели в голове. С какими именно коллегами они связались? Хороших-то звать не станут, у хороших дежурства и пациенты, им не до телекамер. Позовут тех, кому есть что рассказать. И два–три миллиона зрителей услышат их версию. То есть версию Харитонова, Рамиля Зарипова, Олега Бойко. Наверняка еще и Диана с Эльвирой выскажутся. Интересно, что они обо мне рассказали… или наговорили. А ведь родители Сереги точно смотрят каждый выпуск программы «Люди говорят».

Выругавшись, я взял телефон со стола и набрал Караянниса.

— Сергей! А мне вот прямо сейчас Иван рассказывает о твой визите! — воскликнул он.

— Артур Давидович, мне звонили с «Люди говорят», — сказал я без предисловий. — Зовут в студию. Завтра, прямой эфир. Я отказался.

— А вот это ты зря! — возмущенно протянул Караяннис. — И там не прямой эфир, а псевдопрямой. То есть запись, но очень похожая на прямой эфир. Доводилось быть участником. Ладно, Сергей, давай-ка не рубить с плеча, без паники расскажи подробнее. Я так понимаю, это не первые журналисты, которые на тебя вышли?

— Не первые. Но остальных я спокойно проигнорировал или отказал, а тут вот какое дело…

Я пересказал разговор с Кристиной, стараясь передать точные формулировки: «материал уже собран», «связались с коллегами», «ваша позиция тоже прозвучит». Караяннис слушал, не перебивая и, по всей вероятности, уже раскладывал ситуацию на составляющие.

— «Люди говорят», — наконец проговорил он задумчиво. — Сережа, это ток-шоу станет твоей страховкой. Если два миллиона человек увидят твое лицо и запомнят фамилию, тебя будет гораздо сложнее тихо задвинуть.

— Задвинуть кому? Куда?

— Кому бы то ни было. Так что давай-ка, голубчик, перезвони редактору и скажи, что ты завтра придешь.

— Вы уверены, Артур Давидович? А если меня там начнут топить?

— Начнут, обязательно начнут, Сережа! — почему-то развеселился Караяннис. — Для этого и зовут. Но ты должен быть в кадре, а не за кадром, понимаешь? Чтобы те, кто будет топить, из тех, кто знает тебя лично, понимали, что прилетит ого-го какая ответка.

Моему адвокату было плевать, что я расхаживаю по гостиничному номеру в одних носках и трусах, потому что собирался в душ. Мне — тоже, потому что я понимал, сколько стоит время и экспертиза этого человека. Особенно в пятничный вечер.

Так что следующие сорок минут мы прорабатывали все, что могли выкопать продюсеры. Про Наташу коротко: была невеста, погибла, тяжело пережил, точка. Если полезут с подробностями — отрезать, что это личная трагедия, давайте следующий вопрос.

Я не стал говорить Караяннису, что одно дело произнести эту формулу сейчас, и совсем другое — под софитами, когда камера поймает каждое движение лица. Впрочем, он и без меня это понимал, потому и не углублялся, а просто шел дальше. Алкоголизм — был, справился, и ни в коем случае не оправдываться. Да, было, но прошло. Долги — погашены, тема закрыта. Сокращение — суд выигран, восстановлен, а что уехал — уехал добровольно. Причем была углубленная экспертиза академика Петрова-Чхве, полностью оправдавшая мои действия по спасению Лейлы Хусаиновой.

— И главное, — добавил Караяннис, когда мы прошлись по всем пунктам. — Сказал и помолчи, дай обдумать твои слова. Потом еще одно предложение, и снова помолчи. Главное, не оправдывайся, не спеши с ответом, не мямли. Ответил коротко, но емко, и молчи. Пусть тишина работает за тебя, понял?

— Понял.

— Не уверен, — издал смешок Караяннис. — Но ты умный, Сережа, так что разберешься. Все, бывай.

Подумав, я понял, что нужно еще поговорить с Наилем.

— Здорово, Наиль Русланович, — поприветствовал я.

— О, а я вам сам собирался звонить, Сергей Николаевич! — обрадовался он. — А вы по какому вопросу?

— Не в курсе, что там обо мне расспрашивали люди с Первого канала?

— Из «Люди говорят»? — уточнил Наиль.

— Угу. Пригласили завтра в программу, но мне нужно понимать, к чему готовиться.

— Понял, Сергей Николаевич, и это та причина, по которой я хотел с вами связаться. Да, от этой программы звонили в Девятую больницу. Где-то достали личные контакты и обзванивали всех подряд.

— Чего хотели? С кем говорили? Удалось выяснить?

— Подробностей у меня нет, но вроде будут обсуждать и суд, и петицию, которую в вашу защиту собирали, и сокращение. Но это ладно. Коллеги наши бывшие, сами понимаете, рады телевизионщикам удружить и много чего о вас наплели. Так что, если зовут, нужно идти, Сергей Николаевич. Если не пойдете, они соберут выпуск из того, что нарыли, и потом будем полгода отмываться.

Мы еще немного поговорили, обсудив дела по санаторию, после чего распрощались.

А я задумался. За стеной негромко работал чей-то телевизор, звучали студийный смех и бодрый неразборчивый голос ведущего, а я подумал, что завтра придет моя очередь встать по ту сторону экрана. Караяннис, конечно, прав, миллионы зрителей станут для меня щитом, но, с другой стороны, я сам превращусь в мишень.

Ладно, семь бед — один ответ.

И я перезвонил Кристине.

— Добрый вечер, Кристина, — сказал я. — Можете на меня рассчитывать, я приду. И да, вам повезло, что я в Москве. Иначе мог бы не успеть.

— А мы знали, что вы в Москве, — журчаще засмеялась она. — Замечательно, Сергей Николаевич! Запись начнется в двенадцать тридцать, будьте за полтора часа. Адрес я вам уже диктовала, сейчас пришлю имя редактора, который вас встретит.

После чего она бодро и явно с хорошим настроением со мной попрощалась.

А я подумал, что надо бы позвонить Марине Носик и предложить перенести поход в театр на «Ревизора», потому что с утра у меня Борька, а оттуда нужно со всех ног нестись в Останкино. После записи на ТВ нужно будет провести остаток времени с Сашкой.

А послезавтра, в воскресенье, я полечу назад в Казань.

И да, надо не забыть заглянуть к Алене Петровне, вдове моего друга Вадима и подруге моей Беллы.

С этими мыслями я отправился в душ, а спустя полчаса уже мирно похрапывал в постели.

Последней мыслью, когда засыпал, стало: «Завтра будет тяжелый день».

***

На следующий день, ранним субботним утром, я шел по пустому коридору, и мои шаги гулко разносились эхом. Институт словно вымер, да это и неудивительно: шел второй день конференции, и все находились на секционных заседаниях и круглых столах.

Где-то вдалеке послышались женские голоса, видимо, девочки готовили очередную кофе-паузу. Но мне туда не надо было, на этой конференции мне больше делать нечего. Я свернул к библиотеке, спустился вниз и попал в лабиринты полуподвальных коридоров. Поплутав там немного, вышел к знакомой двери — к кабинету Терновского. Обозначив свое присутствие вежливым стуком, я услышал его голос:

— Да, да, заходите.

Открыл дверь и заглянул в кабинет.

— Здравствуйте, Борис Альбертович, — сказал я.

— Здравствуй, Сергей, — отозвался Терновский и посмотрел на меня.

Воцарилась неловкая пауза. Извиняться или делать реверансы я совершенно не собирался. Очевидно, Терновский тоже. Поэтому мы смотрели друг на друга, и молчание затягивалось, это уже становилось почти неприличным, выходило за рамки любого вежливого разговора, но тем не менее никто не сдавался.

Наконец Терновский моргнул и указал мне рукой на стул напротив своего стола:

— Присаживайся.

Я кивнул и присел на стул, молча уставившись на Терновского.

— Хм… — протянул Борька, не зная, как начать разговор. И видно было, что он ожидал, что я первый заговорю, причем буду извиняться, но так как я молчал, пришлось ему выступать зачинщиком. По нему читалось, что он хочет наброситься на меня с обвинениями: почему я сбежал с конференции и почему так себя вел, но, памятуя мой флинт, и как Марусе все это пришлось разруливать, он поостерегся.

Поэтому Борька Терновский еще раз испытующе глянул на меня и сказал:

— Ты когда собираешься уезжать домой?

— Завтра, — ответил я. — Хочу в понедельник уже выйти на работу в Морках.

— Понятно, — чуть поморщившись, сказал он. — А как ты над диссертацией работать собираешься, если планируешь сидеть в этих своих Морках?

— Ну как, нормально буду, — пожал плечами я. — Материала у меня достаточно, интернет есть, выход в электронные библиотеки есть, я не вижу никаких проблем в этом плане.

— Я тоже в этом плане проблем не вижу, — прищурился Терновский. — Но ведь ты же собираешься, судя по твоей программе исследований, — он кивнул на мою изрядно потрепанную программу, которую в прошлый раз даже не посмотрел, а сейчас, судя по помятому виду этих листочков, долго и пристально изучал, — проводить экспериментальные исследования. Правильно?

— Правильно, — кивнул я.

— А как же ты будешь их проводить, если засядешь в этих своих Морках?

— Ну так и собираюсь: разделю пациентов на группы и буду начинать отрабатывать первый этап, — сказал я. — Начну с людей пожилого возраста, а затем…

— Подожди, подожди, — перебил меня Терновский. — Это я все прочитал и методику понимаю. Но ты смотри, что у тебя получается со схемой исследования. Вот ты возьмешь людей в Морках. Это республика Марий Эл, насколько я понимаю, я прогуглил: там примерно семьдесят пять процентов марийцев. Даже если посчитать, что ты возьмешь пятьдесят процентов группу марийцев и пятьдесят русских, все равно это получится притянутым за уши и твои выводы не будут достоверными. Потому что есть же еще татары, украинцы, чуваши, евреи и так далее…

— Согласен, — чуть задумавшись, кивнул я. — А что же тогда делать?

— Вот именно, — сказал Терновский. — Охват должен быть более широким. И обязательно нужно брать людей, проживающих в центральной части России, на юге, на севере, на востоке. Обязательно взять Арктику, обязательно Восточную Сибирь с резко континентальным климатом, Якутию, обязательно Дальний Восток, регионы с высоким климатическим риском — это или Иркутская область, или тот же Красноярский край. Также надо включить степную зону и отдельно горную местность, причем, сам понимаешь, горы Северного Кавказа и Полярный Урал дадут разный выхлоп. Для полного разнообразия было бы очень хорошо поработать в Казахстане. И только тогда, имея восемь-десять референтных групп в разных экологических зонах, мы сможем получить достоверные выводы о том, как это все влияет, — отчеканил Борька и строго посмотрел на меня: — Ты согласен?

— Согласен, — кивнул я. — Но…

— Но для этого… — опять перебил меня Терновский, — тебе надо будет мотаться туда-сюда в разные точки. Кроме того, еще мы должны определить, какие возрастные группы будут, и только тогда можно проводить там те же самые исследования.

— Я понял, Борис Альбертович, — сказал я. — Ваше замечание было абсолютно справедливым, я принимаю вашу рекомендацию и думаю, что так мы и сделаем. Только я сейчас не готов конкретно сказать, где именно будут эти группы. Например, в той же центральной области России лучше взять Ивановскую или Тверскую область?

— Я это прекрасно понимаю, — кивнул Терновский. — Поэтому ты сейчас возвращайся в эти свои… Норки…

— Не Норки, а Морки.

— Да хоть в Тегусигальпу, столицу Гондураса, — буркнул Борька. — Выбирай референтную группу и начинай на них проводить пилотный этап исследований. А заодно продумывай, какие еще надо брать регионы. Потом приедешь ко мне с первыми результатами, и обоснованием, почему именно тот или другой регион. И мы это все дело обсудим, а там тоже запустим исследования.

— Но я же не разорвусь на пять-шесть кусков, — задумчиво сказал я.

— На десять, — поправил меня Борька.

— Тем более на десять.

— Ничего. У меня достаточное количество аспирантов в разных уголках нашей необъятной Родины. Мы выберем тебе группы, а они будут на этих группах параллельно делать свои исследования. Ты только поставишь свое исследование, а они помогут тебе проконтролировать результаты.

— Интересно, но это ведь уже почти докторская получается, — ошеломленно почесал затылок я.

— Ну а почему бы и нет? — посмотрел на меня, прищурившись, Борька. — Да, мы делаем кандидатскую диссертацию. Но с тем, чтобы потом продолжить ее как докторскую. А ты что, думал, что тяп-ляп у меня что-то там сделаешь, а потом к Петрову-Чхве переметнешься?

Опачки! Я чуть не хрюкнул от смеха. Информация о нашем разговоре с Петровым-Чхве просочилась и уже дошла до ушей Борьки. Интересно, не сам ли Петров-Чхве ему это сообщил? Ведь тогда, кроме нас двоих, других свидетелей разговора не было. Этот вопрос тоже еще нужно было внимательно обдумать.

— И теперь ты понимаешь, что закрутил целую бучу, — сказал Терновский, резко перейдя от вопроса с моей диссертацией на вчерашние проблемы. — Ты знаешь, что Лысоткин, когда ты позорно сбежал с конференции… так вот Лысоткин с Михайленко напали на меня в кулуарах и орали так, что еле-еле нас растянули. — Борька посмотрел на меня немного обиженно и оскорбленно оттопырил губу, мол, гад такой, бросил руководителя на растерзание этим докторишкам.

— Я уверен, вы вполне можете отбиться от них обоих сразу, — пожал плечами я, так как прекрасно знал возможности своего бывшего ученика.

— Тебе бы все паясничать, — без тени усмешки сказал Борька и покачал головой. — А я сейчас говорю совершенно серьезно. Это все не просто так. Лысоткин очень мстительный тип, а Михайленко и подавно. Ты в курсе, что он мечтает стать попаданцем с гаремом? Страа-а-шный человек!

— Ужас, — содрогнулся я.

— Вот именно! — гордо кивнул Борька, словно в ужасе ситуации была его собственная заслуга. — Так что имей в виду, я тебе почему про эту диссертацию так серьезно говорю: она должна быть не на уровне кандидатской, а намного круче — на уровне очень годной докторской, потому что иначе они тебе защититься не дадут. Лысоткин так при всех мне и сказал, кстати. У нас вечером был небольшой банкет для профессорского состава, и мы после всего заехали в один ресторанчик, и вот он подвыпил и сказал, что лично тебя задавит. А ведь он входит в спецсовет, так что ты очень неправильно поступил.

— Я поступил правильно, — не согласился я. — Задавит — значит, задавит.

— Серега, — нахмурился Терновский, перебив меня. — У Лысоткина большая коалиция его верных соратников, и, если он каждого попросит лично, они все скопом тебя так прокатят, что не защитишься никогда.

— Ну, здесь есть два варианта, — развел руками я. — Или защищаться в другом спецсовете…

— Сережа, ты не понимаешь. Лучше в своем спецсовете, когда свой родной спецсовет, больше шансов защититься. Ты посмотри на того же Ильясова: сколько он по чужим спецсоветам мыкается, и у него до сих пор ни один аспирант не защитился. А все почему? Потому что идет на стык наук. У нас наш спецсовет такие работы не пропускает. Поэтому он идет к чужим, а те обязательно прокатывают. Ты же сам понимаешь, что в любом спецсовете должен быть процент диссертаций, которые отклонили, и, как правило, выбирают в этот процент чужих. Или же там такие требования к этой диссертации, что под микроскопом ее рассматривают.

— Пусть рассматривают, — отмахнулся я. — Но я вам скажу так, Борис Альбертович: наше дело правое, это работа академика Епиходова, и не надо всякой швали отбирать его результаты. Это только его результаты! В конце концов, они принадлежат его научной школе, вам, Марусе, мне, но не Лысоткину и не Михайленко. И я буду на этом стоять до конца.

— Так-то оно так, — почесал затылок Терновский и устало вздохнул. — Но поверь, потом такие будут проблемы, что мама не горюй.

— Ничего, и не такое проходили, — отмахнулся я.

Мы еще немного поговорили, я распрощался, получил еще несколько наставлений от Терновского и отбыл восвояси.

То есть это он так подумал, что восвояси, а я отправился в Останкино.