ГЛАВА 12, · в которой говорят о высоком, но в конце концов приходят к деньгам.

Карл Оттоленги поехал в Венецию с самого утра.

Да, на три часа дня у него назначена встреча с монсиньором архиепископом. Но ведь едет он в Серениссиму вовсе не ради этой встречи, точнее – не только ради неё. У него есть и другие дела, не менее важные.

– Ты подготовил наши замечания к контракту, Майлз? – спросил он у своего неизменного спутника.

– Конечно. Думаю, синьору суперинтенданту деваться будет некуда, – усмехнулся секретарь. – Ваше имя на афише гарантирует им аншлаги и полные сборы, чего в последние три года не было.

Наверное, сейчас даже наблюдательная леди Камилла поразилась бы тому, как изменился Майлз Вернер. Куда девался суетливый толстячок в слишком ярком жилете, куда пропала его застенчивая полуулыбка и робкий голос? Рядом с Оттоленги сидел деловой человек, уверенный в себе и зубастый, словно бультерьер, и Карл точно знал, что сегодня будет подписан выгодный ему контракт с театром «Ла Фениче».

Контракт… Оттоленги скривился. Все годы своей блистательной карьеры он не соглашался подписаться больше, чем на несколько спектаклей. Разумеется, самых выгодных для того, чтобы ещё раз продемонстрировать urbi et orbi: лучший в мире бас – это он.

Он всё ещё лучший. Пока никто из оперных певцов не смог, даже не рискнул попытаться бросить ему перчатку, но… Нужно смотреть правде в глаза. Год, два – и титул придётся уступить кому-то из молодых, наступающих на пятки, побеждающих в конкурсах, ищущих новое прочтение давно спетой партии!..

Пришлось глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться. Да ещё Майлз смотрит сочувственно, чтоб ему… Вот, отвернулся, и на том спасибо. Карл закрыл глаза, проделал кое-какие дыхательные упражнения и, уже окончательно придя в норму, спросил несколько брюзгливо:

– Напомни мне, что там с квартирой?

– Палаццо Кренци, в квартале от театра, предоставляется вам на всё время действия договора, – ответил Майлз. – Правда, оплачивать прислугу театр не будет, они предоставляют только гондолу и гондольера.

– Это ерунда, – махнул рукой уже совершенно успокоившийся певец. – А что там с мебелью, в этом палаццо? У тебя есть снимки?

– Конечно, – секретарь раскрыл перед ним папку со снимками залов и комнат, и спутники погрузились в обсуждение прочих деталей контракта.

***

Монсиньор Паоло Гвискарди, Архиепископ Венеции, Фриули и Альто-Адидже, наблюдал за тем, как сервируют полдник. Повар, который обширностью живота мог бы посоперничать с самим прелатом, проворно подкатил сервировочный столик, накрытый салфеткой и ловко эту салфетку сдёрнул. Глазам монсиньора и его гостя предстали несколько тарелок с сыром и фруктами, серебряный кофейник, чашки, сливочник и всё прочее, что должно было радовать глаз и желудок полдничающих.

– Прошу вас, дорогой синьор Оттоленги, – монсиньор повёл рукой, приглашая гостя занять место на диване.

Сам хозяин этой уютной комнаты отдыха, как и соседнего большого кабинета, и всего дворца, именовавшегося Ка’ Тре Фонтани, устроился в кресле и первым делом взялся за кофейник.

– Я правильно помню, вы предпочитаете со сливками? – спросил он.

Карл Оттоленги усмехнулся.

– Ну, я-то предпочитаю чёрный, но говорят, это вредно для голосовых связок. А я всего лишь почтительный и бесправный раб этих крохотных кусочков плоти… Поэтому да, со сливками, пожалуйста.

Кофе был крепким, сливки свежими и густыми, и Карл прямо почувствовал, как в горле и груди разливается тепло. Он посмотрел на хозяина дома и спросил:

– Как ваша племянница? Дебют, я помню, был весьма успешным, а что сейчас?

– О, Лаура пишет, что всё прекрасно! Я не большой знаток оперы, – монсиньор усмехнулся, разом обозначая и то, что пошутил, и то, что к опере не относится слишком серьёзно. – По словам племянницы, она поёт в трёх спектаклях, и ещё две партии репетирует. Это хорошо?

– Даже очень, – серьёзно ответил Карл. – Это значит, что она участвует примерно в половине спектаклей афиши. Если так пойдёт дальше, она затмит славу многих оперных див.

Гвискарди чуть порозовел от удовольствия, и у Оттоленги снова промелькнула крамольная мысль: слишком уж заботится его преосвященство об этой девушке… «Не моё дело! – сурово оборвал он ненужные предположения. – У меня важный вопрос!».

Архиепископ отставил кофейную чашку и щёлкнул пальцами. Двери комнаты открылись, и двое мужчин в белых фартуках очень быстро ликвидировали следы трапезы, после чего с почтительным поклоном вышли.

– Итак, дорогой синьор Оттоленги, какой вопрос привёл вас ко мне?

– В общем-то, вопрос пустяковый, но он заинтересовал важного для меня человека. Вам ведь известен монастырь Великой Матери в Пральи?

– Разумеется. Виноградники, пасека, музей… Эта обитель находится под моим патронажем… вернее, не столько моим, сколько под патронажем архиепископа Венеции. Правда, я давненько не интересовался деталями, но, раз мне не докладывали, значит, всё идёт, как должно. Или нет? – и монсиньор послал взгляд из-под тяжёлых век.

– Этого я не знаю, – Карл постарался улыбнуться как можно простодушнее. – Мне просто любопытно, возможно ли в принципе банкротство монастыря? И если да, то кому оно было бы выгодно в данном случае?

Тут Гвискарди сложил пальцы на обширном чреве, обтянутом фиолетовым шёлком, пожевал губами, вздохнул…

– Это очень интересный вопрос, синьор. Очень. И, пожалуй, вот так сходу я на него и не отвечу, нужно подумать, посмотреть бумаги… Вы ведь сегодня не станете возвращаться на свои термы?

– Увы, монсиньор, – развёл руками Оттоленги. – Всё те же самые голосовые связки требуют ежедневных ингаляций, и тамошняя термальная вода просто идеально для этого подходит.

– Что же, тогда мой секретарь свяжется с вами, если у меня появятся какие-нибудь сведения, – в голосе Гвискарди появилась прохлада.

– Благодарю, монсиньор, – Карл встал и коротко поклонился.

Вышел он недовольный: полдник был и в самом деле отличный, но больше ничего полезного встреча не дала. Может быть даже наоборот – если внимание старого лиса привлёк монастырь, на который ранее не падал его пастырский взгляд, значит, главная просьба аббатисы не выполнена. Тайна не сохранена.

Он посмотрел на часы: начало пятого. Пожалуй, он ещё успеет заглянуть в канцелярию управления делами Terra ferma и кое-что уточнить…

В канцелярии Оттоленги проторчал до закрытия. Интересующие его документы, разумеется, были в архиве, и только громкое имя помогло ему их оттуда добыть. Громкое имя, и ещё небольшая взятка местной архивной крысе, длинноносому и тощему Гвидо Кростини, попросившему – и получившему! – несколько контрамарок на ближайшие спектакли «Ла Фениче».

Ну, зато он узнал то, что хотел. Оставалось лишь решить, куда полученные сведения ведут, и какие выводы можно из них сделать.

Итак, земли, на которых стоял монастырь Великой Матери в Пральи, на которых располагались монастырские виноградники и сады, принадлежали вовсе не обители. И не церкви. И даже не самой Серениссиме, сиятельной Венеции, наложившей львиную лапу на многое вокруг.

Они принадлежали семье Кандиано. Карл признался себе, что фамилию эту слышал когда-то, но не мог даже припомнить, в связи с чем. Какие-то всплывали в памяти давние истории – отравления, убийства, борьба за власть и золото, но никаких подробностей не сохранилось.

Оттоленги пожал плечами.

– Если бы эти земли принадлежали каким-нибудь Контарини, – сказал он сам себе, – так и вопроса бы не возникло. Даже пчёлы с монастырской пасеки летали бы так, как приказал глава рода. А раз вопрос возник, значит можно покопаться. Кандиано, надо же! Интересно, чью сторону держит это семейство?

И он направился в сторону причала возле площади Святого Марка, где терпеливо ожидали его Майлз Вернер и гондольер.

Гондола ходко шла по Гранд Каналу, за окном проплывали храм делла Салюте, галерея Академии, дворцы, а Карл всё пытался ухватить за хвост какую-то мысль, не дававшую ему покоя с момента беседы с монсиньором Гвискарди. Вернер покосился на босса и задавать тому вопросы не стал. Он давно знал, что в некоторых случаях синьора Оттоленги лучше не трогать. Дать проблеме настояться, так сказать.

Карл же перебирал в памяти каждую фразу, сказанную в Ка’Тре Фонтани. Спрятавшуюся мысль он поймал в тот момент, когда лодка свернула с простора Гранд Канала на значительно более узкую рио де Ка’Фоскари, миновала здание университета и ходко двинулась в сторону пьяццале Рома.

«Вопрос пустяковый, но он заинтересовал важного для меня человека, вот что я тогда сказал! – вспомнил Карл и недовольно поморщился. – Напрасно. Теперь старый лис непременно станет вычислять этого важного человека, и вычислит, конечно, он очень умён. Иногда даже слишком… – он зябко повёл плечами. – Ладно, слово не воробей, уже не вернёшь назад. Зато самому себе я теперь могу признаться, что мисс Майнд и в самом деле для меня чрезвычайно важна. Надо было дожить до моих лет, чтобы так внезапно вляпаться в медовую ловушку!».

Оттоленги откинул голову на потускневший пурпурный бархат и сцепил пальцы. Его секретарь насторожился: такая поза означала, что босс близок к принятию решения. Неужели решил не подписывать контракт с «Ла Фениче»? Ох, как это будет скверно! И репутацию не украсит: хоть оперным звёздам и положено демонстрировать некоторую взбалмошность, но именно, что некоторую. А отказ от согласованного контракта – это уже за рамками приличий. Да и надоело ему, Майлзу Вернеру, мотаться по градам и весям следом за знаменитым басом, сколько можно? Двадцать с лишним лет прошло с тех пор, как он, свеженький выпускник Оксфорда, пришёл на собеседование в апартаменты, которые Оттоленги занимал в Люнденвикском отеле «Карлтон». И не собирался он становиться нянькой при великом певце, а вот сложилось как сложилось…

И всё же, что Оттоленги ещё придумал? Хорошо бы пожить хоть годик, как люди, на одном и том же месте… Конечно, сыро в этом городе, жизнь странная, дорогая, и разбираться с клановыми взаимоотношениями до скончания века можно. Но ему-то что до вечной вражды между сильными мира сего? Его не всякий раз вообще замечают, и хорошо.

Майлз покосился на босса.

Сидит, смотрит в никуда, шевелит губами. Ну не может же он тексты арий повторять, он их все давным-давно знает наизусть! Эх, какая жалость, что ему, Майлзу, не досталось от богов ментальной магии! Вот бы прочесть сейчас мысли в этой голове, да и подправить их в нужную сторону…

– Контракт у нас на год? – прервал его размышления вопрос.

– Да.

– Тогда вот что… Разведай, какие условия предлагает Королевский Оперный театр при заключении длительного контракта. Только так, чтобы ни одно ухо не услышало, что это тебя интересует, понимаешь?

– Королевский… Оперный? – переспросил Майлз, боясь поверить своему счастью. – В Люнденвике?

– А ты что, знаешь другой? – буркнул Оттоленги, отчего-то приходя в дурное настроение.

Но это уже было Вернеру совершенно безразлично: он увидел цель, и никаких препятствий для него существовать не могло.

***

Serenissimo Principe, иначе говоря – нынешний дож Венеции Винченцо Лоредано, стоял возле центрального окна своего кабинета и смотрел на лагуну. Он ждал, когда часы Гигантов33 пробьют полдень, и дежурный секретарь принесёт ему кофе и сегодняшнюю почту, это считается временем для отдыха.

Вот раздалось первое «бом-м-м», дверь распахнулась, и секретарь вкатил столик на колёсах. Лоредано взглянул искоса: на пышной пене капучино нарисована пальмовая ветвь. Это означает, что в почте есть что-то интересное.

Он неторопливо вернулся в кресло, потянулся к чашке, пригубил – неплохо. Предыдущий повар добавлял в капучино корицу и шоколад, что было, конечно, изысканно, но мешало думать, расслабляло.

– Что-нибудь ещё, экселенц? – прошелестел секретарь.

– Нет, спасибо. Документы к заседанию Совета двенадцати принесите мне через час, я как раз успею их просмотреть.

Секретарь поклонился и исчез. Дож сделал ещё глоток, отставил чашку и повернулся к почте. Так, три стопки: официальные письма, прошения и доносы. И судя по пальмовой ветке, сюрприз ждёт как раз среди официальных бумаг. Интересно! Это редкость, знаете ли…

Кто-нибудь посторонний мог бы удивиться, отчего дож, глава Венецианской республики, именуемый в официальных документах Serenissimo Principe, то есть, Светлейший Князь – отчего этот вельможа по рисунку на кофейной пене догадывается, чем порадует его сегодня почта. Неужели этот опытнейший интриган постепенно поддался сенильной деменции, и детские игры теперь занимают его когда-то могучий ум?

И такой посторонний оказался бы совершенно не прав, даже если бы вдруг ему довелось не только попасть в полдень в кабинет дожа, но и проникнуть в его мысли. Дело в том, что пометки эти предназначались совсем не Винченцо Лоредано, а тому самому секретарю, который так почтительно именовал хозяина кабинета, так преданно смотрел… Дож пока ещё не выяснил, кому служит этот не слишком молодой, слегка лысоватый, субтильный мужчина с тихим голосом и глазами неопределённого цвета, но выяснит, разумеется. Вариантов-то немного!

В Венеции существуют два основных соперничающих клана, и фамилии семей, в них входящих, назовёт любой венецианец, умеющий говорить. Первый – Контарини, и поддерживающие их Боволо, Градениго, Боттарди, Морозини, Торнабуони… Второй – клан Фальер и его сторонники, семьи Леоне, Фабриччако, Кандиано, Сагредо, Корнаро.

Есть ещё независимые семьи. Одни из них достаточно могущественны, чтобы не искать себе покровителей, ограничиваясь временными союзами, как, например, Дандоло, Джустиниани или Мочениго. Другие запятнаны, третьи совсем слабы или бедны, в четвёртых не осталось сильных магов…

Секретарь сидит в его приёмной уже год, работает неплохо, а что ему приплачивает кто-то ещё, так в этом ничего нет нового. Пусть платят. Он, Винченцо Лоредано, весьма успешно сливает через этого человека немало информации, и даже иногда правдивой. Вопрос ведь лишь в том, как её подать, не правда ли? Вот игру с рисунком на кофейной пене он раскусил уже давно, и несколько очень удачных вбросов с её помощью провёл…

Лоредано покачал головой, поняв, что потратил на эти бесполезные размышления целых двадцать минут, и взялся за стопку официальных писем.

Дирекция Арены ди Верона – об открывающемся в середине июня оперном сезоне, в связи с чем они просят выделить средства на новые системы безопасности, в том числе пожарной.

Ректорат университета в Падуе – об открытии направления ксеноантропологии, с просьбой о разрешении на строительство нового жилого корпуса для студентов.

Королевская канцелярия напоминает о подошедшем сроке ротации представителей в Совете провинций…

На этом месте Лоредано поморщился: Джузеппе Бароцци, занимавший эту должность сейчас, был человеком разумным и умел отличать интересы Серениссимы от своего собственного кармана. Последние полгода семейство Фальер активно пропихивало на этот пост наследника семьи Сагредо, пока что держащего первенство только по количеству вина, которое он может залить себе в глотку. Если бы должность в Совете провинций была чисто декоративной, дож уступил бы, но на ней нужно было уметь отстаивать интересы Венеции. Если же отказать Фальерам, они поднимут вой уже в Совете нобилей, а там совсем не все поддерживают нынешнего дожа…

Он постучал пальцами по столу и отложил эту бумагу в сторону. Нужно подумать.

Прочие официальные письма мало отличались от первых двух, и в сокращённом переводе с бюрократического на общеупотребительный содержали требование денег. Желательно – побольше.

Взяв в руки последний конверт, Лоредано поднял бровь: городская стража Падуи? Серьёзно? За долгие годы его пребывания в статусе дожа городская стража населённых пунктов, входящих в состав Венецианской республики, напрямую не обращалась к нему ни разу. У них было своё начальство, свои финансы и свои взаимоотношения с королевским министерством внутренних дел.

– Интересно… – пробормотал дож, вскрывая конверт. – Этим-то что надо? «Настоящим извещаем вас, что закладное письмо на Ка’Обелерио, дом с прилегающими строениями по адресу Дорсодуро, 1419 в Венеции, было предъявлено офицеру городской стражи Падуи в присутствии независимых свидетелей и признано подлинным, что засвидетельствовала проявившаяся печать секретариата дожа республики Серениссима. Просим предпринять положенные шаги». Та-ак…

Он тронул бронзовый колокольчик, и почти сразу дверь распахнулась. На пороге стоял секретарь, всей фигурой выражая готовность исполнить любое повеление.

– Скажите мне, любезный мой синьор Флори, кто работает в секретариате дожа Венецианской республики? – тихо спросил Лоредано.

– Секретариат состоит из вашего личного секретаря – руководителя Секретариата, четырёх референтов по разным направлениям, десяти консультантов, а также технического персонала, – незамедлительно отрапортовал синьор Флори.

– Тьма народу, не правда ли? – дож смотрел тяжёлым взглядом.

Флори вспомнил вдруг слухи, ходившие вокруг его босса – что тот провёл годы в плену у безумного мага и сам рехнулся, что предыдущий личный секретарь теперь служит мусорщиком в Виченце, а его предшественник был пострижен в монахи ордена молчальников, и почувствовал, как по его лысине повеяло холодком. Облизнув губы, он сказал:

– Неужели я что-то пропустил, экселенц? Ошибку? Неправильный адрес?

Отвечать на глупые вопросы Serenissimo Principe, разумеется, не стал. Он повертел в пальцах нож для бумаг – точнее говоря, узкий и длинный стилет с тусклым сапфиром в навершии рукояти, – и вдруг спросил:

– Что вы знаете о семье Обелерио?

– Э-э-э… Кажется, ничего, экселенц!

– В таком случае, идите и узнайте! А заодно выясните, почему вы, руководитель моего секретариата, не в курсе того, что печать этого самого секретариата подтвердила подлинность некоего закладного письма?

Флори исчез, не пискнув.

Дож довольно усмехнулся, не разжимая тонких губ, убрал всю официальную почту в зачарованный ящик, посмотрел на часы и сказал сам себе:

– Ну что же, а теперь Совет двенадцати. И у меня как раз подходящее настроение, чтобы хорошенько их встряхнуть!

***

Первую половину дня леди Камилла и Полина провели в блаженном ничегонеделании, всё согласно плану.

Едва проснувшись и умывшись, отправились на процедуры, потом позавтракали и переместились к бассейну. Доктор Лучентини велел после процедур полежать? И прекрасно, у бассейна можно выполнять сразу три пункта вышеупомянутого плана: лежать, впитывать лучи весеннего солнца и слушать музыку. Потом поплавать в тёплой воде, подставить стратегически важные части тела под упругие струи, бьющие из гидромассажёров, и снова лечь.

– И после обеда будем продолжать? – не без опаски спросила Полина, вытираясь.

– Думаю, нет, – ответила леди Камилла. – Лично мне уже хватит. Как вы посмотрите на то, чтобы после обеда отправиться в Верону? Погулять, посмотреть на всякие памятники… Можно в музей зайти, у них неплохая картинная галерея.

Со всем предложенным Полина согласилась, так и вышло, что уже в два часа дня экипаж катил по дороге.

И этот план они выполнили полностью: побродили по замку Кастельвеккио, в должной мере оценив мощные стены и башни, подъёмный мост через реку Адидже, залы, заполненные шедеврами скульптуры и живописи. Примерно на пятнадцатом зале Полина сказала:

– Кажется, меня уже тошнит от прекрасного… Давайте просто по городу походим, пожалуйста!

Леди Камилла одобрительно усмехнулась.

– Работники музея с вами совершенно согласны! Видите, двери за нашей спиной уже закрыли, и охранник стоит, терпеливо дожидаясь, когда мы уйдём. Они сегодня работают до пяти…

– Не будем испытывать их терпение!

Они посидели в кафе с видом на памятник Данте, полюбовались Арками Скалигеров и уже совсем медленно дошли до Арены. Возле входа висели огромные афиши предстоящего оперного сезона: «Набукко», «Травиата», «Аида», «Кармен»…

– Интересно, можно ли будет достать билеты?

Вопрос Полины был риторическим и ответа не требовал, но леди Камилла выразительно ткнула пальцем в афишу «Аиды», где золотом по чёрному было написано: «Рамфис, царь Египта – Карл Оттоленги».

– И что? – Полина подняла брови.

– Думаю, если вы захотите послушать здесь любую из опер этого сезона, билеты вам принесут немедленно.

– По-моему, вы переоцениваете… степень его увлечённости, – щёки её чуть порозовели, но всё равно, Полина гордо подняла подбородок. – И я вовсе не…

– Конечно, дорогая, – леди Камилла успокаивающе похлопала её по руке. – И это исключительно ваше личное дело!

Сидя в экипаже на обратном пути, хладнокровная мисс Майнд переживала практически раздвоение личности. С одной стороны, быть объектом интереса столь значительной фигуры, как Карл Оттоленги, было приятно. Даже с поправкой на кратковременность этого интереса. С другой… Ну в самом деле, она взрослая самостоятельная женщина, профессор математики, и все эти розовые слюни её интересуют в минимальной степени! Камилла молчала, но поглядывала на подругу с ироническим любопытством. «То ли ещё будет, – думала она. – Какое, оказывается, упущение: давным-давно в моём окружении не появлялись молодые и увлечённые женщины! Ну, не считать же такой эту сушёную треску, мою дорогую невестку?»…

Вспомнив леди Сесилию, Камилла тихонько вздохнула и отвернулась к окну, хотя там тянулись всё те же бесконечные виноградники.

Поглядевшись в зеркало в своём номере, Полина самокритично хмыкнула.

– Бабушка Марфа определила бы это состояние как полный раздрай. Что бы это слово ни означало. Кстати, а что оно означает?

Она не поленилась найти в Сети словарь, который подтвердил, что определение выбрано совершенно верно.

– Ну вот, права была бы бабушка, – заключила Полина. – Вот и словарь говорит: «То же что сумбур, например, раздрай в отношениях». Ну и пожалуйста!

Она показала язык собственному отражению и открыла створки шкафа, чтобы выбрать платье к ужину.

Первым, кого они с Камиллой увидели, входя в зал ресторана, был Джакомо Обелерио.

– Синьоры! – воскликнул он, спеша им навстречу. – Экселенца! Как я счастлив видеть вас! Может быть, вы соблаговолите присоединиться ко мне за столиком?

– М-м-м… Благодарю вас, синьор Обелерио, – улыбнулась леди Камилла своей самой сияющей улыбкой. – Но у нас уже есть столик, и Альфредо лично выбирал самый удобный. Давайте сделаем так: переходите к нам, когда подадут десерт. Вы расскажете, что удалось выяснить нашему лихому лейтенанту Фаббри, а мы с удовольствием послушаем.

Карл Оттоленги сидел за своим столиком, гонял вилкой по тарелке последнюю равиолину и злился. «Нет, ну какого Тёмного? Отвернуться не успел, а к моей женщине уже подкатил какой-то… легкомысленный тип в слишком модном пиджаке! Не-ет, хватит тянуть с разговором. Надо объясниться. Вот прямо завтра скажу Майлзу отвлечь вдовствующую графиню, приглашу мисс Майнд на прогулку и… всё скажу. Жаль, что в обычной жизни не принято в таких случаях петь!».

Великий бас хихикнул, как мальчишка и внезапно пришёл в отличное настроение. Подозвал официанта и заказал бутылку просекко.

Они с Майлзом приподняли бокалы и пригубили вино. Думал, разумеется, каждый о своём, хотя неожиданно и о похожем. Оттоленги представлял себе, как удивится Полина, когда узнает, что он решил по окончании контракта обосноваться в Кембридже. Вернер же просто мечтал, что у него появится, наконец, свой собственный коттедж с садиком, в котором будут цвести ирисы, дельфиниумы, клематисы… И никаких роз!

Ужин предсказуемо закончился небольшим танцевальным вечером, так что до своих номеров дамы добрались хорошо за полночь. Едва выйдя из лифта, Полина сняла туфли на высоких шпильках и пошла деревянной мозаике пола босиком, приговаривая:

– Хорошо-о!

– Не думаю, что тут очень чисто, – заметила леди Камилла.

Ей легко было говорить, каблуки её элегантных вечерних туфель не превышали пяти сантиметров и были очень устойчивы.

– А, наплевать! – махнула рукой Полина. – Всё равно сейчас в душ, всё отмоется. Ничего нет чище воды! Кстати… – она остановилась и нахмурилась. – Я попыталась, когда танцевала с Обелерио, задать ему вопрос насчёт магии воды и того, как он умирал от жажды в закрытом отеле.

– И что?

– Ничего! Ноль! Зеро! – и для убедительности она изобразила нолик пальцами левой руки.

Правая была занята туфлями.

– Вот и мне он ничего не сказал… – покачала головой леди Камилла. – Что же, у нас ещё почти две недели на раскрытие этой тайны.

Полина пожала плечами.

– Скажу вам честно, даже если она и останется нераскрытой, я не сильно огорчусь! Спокойной ночи!

Дверь в номер закрылась за ней с тихим щелчком.