ГЛАВА 13, · в которой монастырские земли приносят неожиданные плоды

За завтраком Полина была молчалива и о чём-то думала. Наконец сказала:

– Я себя чувствую ужасно неловко…

– Почему?

– Ну, сперва втравила вас в договор с аббатисой, а потом будто и забыла об этом.

– Во-первых, в историю с вином мы с вами ввязались вместе. Во-вторых, я предупредила аббатису, что мы вернёмся через день-два, чтобы поговорить со всеми тремя монахинями, которые имели доступ в винодельню. И в-третьих, если я правильно помню, на сегодня у нас нет никаких планов, а значит, вполне можно посетить монастырь и исполнить это обещание. Согласны?

– Да!

Оттоленги поймал их на выходе из ресторана. Майлз Вернер, словно ангел-хранитель, маячил за его правым плечом.

– Дорогие дамы, доброе утро! – поздоровался Оттоленги.

Как всегда, при звуках этого бархатного низкого голоса сердце Полины сделало кульбит и забилось, кажется, втрое чаще, чем ему следовало, и к тому же где-то в горле.

– Доброе утро, – ответила леди Камилла.

Полина только кивнула, поскольку говорить временно не могла.

– У вас есть на сегодня какие-то планы? – продолжал Оттоленги.

– Мы подумывали съездить в монастырь и побеседовать с аббатисой и монахинями. Вы ведь не забыли о некоем договоре, который был заключён?

– Прекрасно! Я как раз искал вас, чтобы предложить то же самое!

– Ну, вы нас нашли, – пожала плечами леди Камилла. – Мне нужно четверть часа, чтобы собраться.

– Полчаса, – сказала Полина, успевшая отдышаться.

– Хорошо, тогда через полчаса экипаж будет у ворот отеля.

Дорога до монастыря на сей раз показалась Полине совсем короткой: во-первых, знакомый путь всегда короче, во-вторых, леди Камилла ужасно забавно описывала Бони, который накануне возле бассейна живо заинтересовался отдыхавшей у бассейна бедлингтон-терьершей. Сама собачка, похожая на белоснежную овечку, совершенно случайно спустившуюся с облачного пастбища на грешную землю, лишь вздыхала в ответ на попытки неутомимого кавалера вовлечь её в игру. Её хозяйка, женщина обширных достоинств, задрапированных в купальник леопардовой расцветки, в это время обсуждала с леди Камиллой только что открытые после реставрации фрески капеллы Скровеньи в Падуе. Словом, все были при деле…

– Погодите, – простонал Оттоленги, вытирая слёзы, – но с вашей собакой обычно гуляет такая суровая женщина, похожая на состарившуюся Мэри Поппинс. Куда же она делась?

– Биддер – истинное сокровище, и мне было бы больно с нею расстаться, – серьёзно ответила леди Камилла. – Поэтому периодически мне приходится давать ей свободный день…

– Приехали, синьоры, – сообщил водитель экипажа. – Монастырь Великой Матери.

Мать-настоятельница выслала к ним навстречу старую монахиню, казавшуюся ровесницей монастырских стен. Та осмотрела каждого из посетителей, неодобрительно поджав губы, покачала головой и сообщила:

– Матушка на молитве. Ждите вот здесь, да не вздумайте ходить без сопровождающих!

Безропотно усевшись на указанную скамейку, леди Камилла подставила лицо лучам весеннего солнца и закрыла глаза. Полина отошла на несколько шагов и стала разглядывать газон, на котором сплетались разноцветные круги и квадраты из цветущих лиловых, жёлтых, малиновых и белых примул.

– Вот интересно, а когда примулы отцветут, они их повыдергают и посадят что-то другое? – спросила она вслух, сама не знаю, кому адресует этот вопрос.

Но ответ не замедлил прозвучать.

– Предполагаю, что здешние монахини обладают разными талантами, – негромко сказал Оттоленги. – И наверняка у них есть и маг земли со специальностью «растения», и маг воды для полива… Так что смена декора вряд ли так уж сложна.

«Как тихо он подошёл, – подумала Полина, чувствуя, что щёки у неё предательски краснеют. – Ни один камушек на дорожке не скрипнул…»

Оттоленги тем временем продолжил.

– Скажите, мисс Майнд, вам нравится жить в Кембридже?

– О да! – живо ответила она, поворачиваясь к собеседнику. – Понимаете, до Кембриджа я жила в Москве. Огромный город, столица, круглосуточно что-то происходит. И университет занимает определённое место в жизни города, важное, но такое… небольшое. А Кембридж живёт университетом. В этом году, например, самое важное событие города – это выборы главы одного из колледжей. Я прожила там всего полгода, но уже знаю, кажется, в Кембридже и окрестностях всех или почти всех. Ну и вообще, смена фокуса – это очень… полезно. Да, полезно и правильно!

– Понимаю вас. Я вот значительную часть жизни провёл в гастрольных поездках, а теперь решил это изменить. Вы в курсе, наверное, что я подписываю контракт в «Ла Фениче»? Ну вот, теперь на год у меня будет свой дом в Венеции…

– На год?

– Не уверен, что хочу оставаться здесь надолго. Венеция не всех принимает и не всем подходит. Но вот в качестве, как вы сказали, смены фокуса – о да, она настолько отличается от всего на свете, что трудно придумать лучший вариант.

– А потом что, опять гастроли? Два дня в Люнденвике, три в Нью-Амстердаме, и оттуда в Империю Чинь?

– Не знаю пока. Возможно… Только пока это большой секрет, понимаете? Возможно, следующий контракт будет с Королевской оперой в Люнденвике. Вот только я не хочу жить в столице. Поэтому и спрашиваю вас о Кембридже, нравится ли он вам? И… – тут он взял Полину за руку и чуть наклонился к ней. – И будем ли мы там, в Кембридже, по-прежнему хорошими друзьями, а не только соседями?

– Почему нет? – Полина отобрала руку и пожала плечами. – Но я не загадываю так далеко. Вполне возможно, что через год с небольшим я вернусь в Москву. Кто знает?

Она улыбнулась, надеясь, что улыбка получилась хоть чуточку близкой к понятию «ослепительная», и пошла навстречу идущей по дорожке аббатисе.

– Прошу прощения, что вам пришлось ждать, – сказала она.

– Ничего страшного, – улыбнулась в ответ леди Камилла. – Молитва, мы всё понимаем!

– О нет, дело не в молитве, а в том, что кое-кто считает, что лучше своей настоятельницы знает время для дел и время для покоя, – аббатиса сверкнула глазами на идущую следом за ней старуху в чёрном платке. – Идите в свою келью, сестра Теофилия, и прочтите весь розарий! ³⁴⁾

________

³⁴⁾ Здесь: Розарий в католической традиции – сочетание устной и мысленной молитвы, совершаемой при помощи четок.

Без единого слова старая монахиня развернулась и запылила подолом чёрной рясы по дорожке. Аббатиса же повернулась к гостям.

– Скажите же, экселенца, вы… сделали какие-то выводы?

– Какие-то – безусловно да, – кивнула леди Камилла. – Но всё же нам хотелось бы поговорить с теми тремя сёстрами, которых вы называли во время нашего прошлого разговора. Если я не ошибаюсь, это Элена, Мария-Эстелла и Франческа. Потом мы бы побеседовали с сестрой Козимой, и, если наши выводы подтвердятся, они будут озвучены.

– Хорошо. Вы хотите говорить в винном погребе?

– Да.

– Хорошо, – повторила настоятельница. – Пойдёмте.

Следуя за ней, Полина дотронулась до локтя Камиллы и спросила очень тихо:

– Выводы?

Камилла кивнула.

– Думаю, да. Думаю, я не ошиблась…

У двери в винный погреб аббатиса вытащила из кармана всё тот же большой ключ и попыталась вставить его в скважину. Но это не понадобилось: дверь качнулась со скрипом, так что стало понятно, что она не заперта.

– Но… Но я запирала, я всегда запираю! – проговорила аббатиса.

– Давайте я войду и посмотрю, что там, – Оттоленги шагнул вперёд и приоткрыл дверь.

Принюхался, покачал головой и шагнул по ступенькам вниз.

Три женщины остались ждать у входа. Полине показалось вдруг, что, несмотря на очень тёплый день и яркое солнце, по её спине пробежал ледяной ветерок.

– Что-то там не так, – пробормотала она.

Аббатиса встрепенулась.

– Я думаю, мы должны войти.

– Подождём ещё минуту, – покачала головой леди Камилла.

И в самом деле, Оттоленги вернулся почти сразу, сердитый, с нахмуренными бровями.

– Надо звонить в городскую стражу, – сказал он. – Простите, мать Октавия, но там… труп. Женщина в рясе монахини, лежит в луже вина.

– Кто? – спросила аббатиса побелевшими губами.

– Не знаю, лица не видно.

– Так нужно посмотреть, может, можно ещё помочь?

Настоятельница сбежала по ступеням. Дамы, переглянувшись, последовали за ней.

Да, во втором зале всё было именно так, как описал Оттоленги: тёмно-красная, почти чёрная лужа на каменном полу, тело женщины в чёрном. Мать Октавия опустилась возле неё на колени, и жидкость окрасила багровым её белую рясу. Осторожно она протянула руку и отвела край платка, закрывавшего лицо. Всмотрелась, вскочила и сделала шаг назад.

– Я не знаю эту женщину! Это… это кто-то совершенно чужой!

Теперь вперёд шагнула леди Камилла. Она зажгла магический фонарик и склонилась над телом, пару мгновений всматривалась, потом распрямилась.

– Полина, посмотрите, вдруг мне померещилось.

Внутренне поморщившись, Полина в свою очередь подошла ближе. Лицо, ярко освещённое магическим светом, казалось очень знакомым, и эта медная прядь, выбившаяся из-под белого платка… Она зашла с другой стороны, пригляделась и выпалила:

– Да это же пропавшая Клотильда фон Эшенбах! То есть… я забыла настоящую её фамилию

– Это и неважно. Но вы правы, это она, – кивнула Камилла. – Теперь давайте выйдем отсюда и вызовем специалистов.

Оттоленги стоял на улице возле крыльца.

– Я связался с полковником Фаббри, – сообщил он сумрачно. – Должны быть минут через двадцать.

– Будем ждать, – с той же интонацией ответила леди Камилла и повернулась к аббатисе. – Скажите, мать Октавия, откуда эта дама могла бы взять рясу и прочие детали облачения?

– Рясу и прочее – в прачечной, например. Сёстры стирают два раза в неделю, но, даже если там не было ничего чистого, могла взять и ношеную. Но вот нагрудный знак… – настоятельница покачала головой. – Знак Великой Матери у каждой свой, сёстры с ним не расстаются. Его носят под одеждой, как можно ближе к телу. И у каждой монахини он немного другой. У меня вот кипарисовый, привезён с острова Патмос.

Она вытащила из-под рясы круг из тёмного дерева, на котором сиял янтарный косой крест.

– А у… той женщины какой?

– Серебряный с перламутром. И я точно знаю, что он принадлежал Франческе, я сама его подарила!

– Вот как, знак, принадлежавший Франческе… – леди Камилла нахмурилась. – Ряса не опознаваема. Может быть, что-то еще заметили? Кольца, ногти, обувь?

– М-м-м… Туфли? Да, конечно, туфли! – аббатиса вдруг оживилась. – Утром сестра Франческа мыла полы и подоткнула рясу. На ней были поношенные башмаки из коричневой кожи со шнурками. Я еще заметила, что один из шнурков порвался, и велела ей поменять, пока не упала и нос не расквасила. А у этой… – она кивнула в сторону подвала. – У нее черные туфли, и, как мне показалось, дорогие. И еще размер!

– Что размер?

– У Франчески почти детская ножка, тридцать третий размер, не больше. А те чёрные туфли показались мне очень большими.

– Я посмотрю, – Оттоленги шагнул к двери в погреб.

– При всём уважении, синьор, как вы сможете определить размер женской обуви?

Леди Камилла говорила вроде бы и серьёзно, но уголки её губ дрогнули.

Оттоленги потёр нос.

– Ладно, сознаюсь… Только имейте в виду, это страшная тайна! У моей старшей сестры и её мужа сеть магазинов обуви по всему Лацию, а сейчас уже и за его пределами. Так что этому фокусу я обучен с детства!

Он скрылся за дверью и через пару минут вернулся со словами:

– Сороковой!

– Со-ро-ко-вой… – повторила Камилла.

Полина повернулась к аббатисе:

– Когда вы видели сестру Франческу, в какое время?

– Ну-у… Это было вскоре после третьего часа, то есть, в начале десятого утра. Пятнадцать или двадцать минут десятого. Франческа переоделась после молитвы в старую одежду и собиралась мыть трапезную, – мать Октавия прикрыла глаза, вспоминая. – Я выходила из трапезной, потому что задержалась за разговором с сестрой Терезой, кухаркой, а Франческа принесла ведро с тёплой водой и как раз подтыкала подол. Мы минуту поговорили, и я ушла. Больше сегодня я её не видела.

– Так, а тело мы обнаружили?.. Карл?

– В половине двенадцатого, – ответил Оттоленги, погружённый в свои мысли.

– То есть, за два с небольшим часа лжебаронесса проникла в монастырь, увела куда-то подальше сестру Франческу, привела её в бессознательное состояние, сняла знак, переоделась и пришла в винный погреб. Какая… активная женщина! – покачала головой Полина.

– Вы не учитываете, что ещё она должна была стащить рясу из прачечной, – добавила Камилла.

– Интересно, где же она скрывалась эти дни? Надо спросить Фаббри, может быть, им удалось это выяснить? Где он, кстати? – Оттоленги взглянул на часы. – Обещал быть через двадцать минут.

– Мне кажется, я могу предположить, где она скрывалась, – внезапно сказала аббатиса. – Вы помните, я говорила о том, что дальний подвал переходит уже в катакомбы? Вот в этих ходах могла спрятаться небольшая армия, не то, что одна женщина.

Брови Камиллы поднялись даже чуть выше, чем могла себе позволить истинная леди.

– Но, мать Октавия, она же не могла обходиться без еды несколько дней!

– Кухню никто не запирает, – пожала та плечами. – Вчера сестра Тереза мне пожаловалась, что пропал большой кусок сыра, хлеб, да и жареной рыбы стало меньше, но мы грешили на… Ну, неважно, на одну из сестёр. Она очень голодала в детстве, и до сих пор иногда вдруг ей кажется, что кормить больше не будут.

– Несколько дней в подземелье, с куском хлеба и сыром? И это добровольно? – Оттоленги содрогнулся. – Похоже, что этой женщине что-то было очень нужно в вашем монастыре, и это не пропавшая статуэтка. Что-то ещё.

– Статуэтка была самым ценным, что имелось в этой обители. И, если нам её вернут из мастерских семьи Морозини, она и останется самой большой нашей ценностью, – твёрдо ответила аббатиса.

– Кстати, нет ли оттуда каких-то вестей? – леди Камилла прищурилась, глядя куда-то вдаль. – Мне отчего-то кажется, что происходящие события относятся не только к монастырю…

– А может быть, и не столько к монастырю, сколько к внутривенецианским конфликтам интересов, – Оттоленги позволил себе перебить даму, чего она даже не заметила, потому что услышала неожиданное. – Знаете ли вы, кому принадлежит эта земля?

Он притопнул по камням тропинки каблуком элегантной туфли.

– Конечно, – ответила мать Октавия чуть удивлённо. – Прежняя настоятельница передала мне все документы, в том числе и договор о бессрочной аренде земли. Семья Кандиано, очень старый род, из него вышли три дожа в самом начале существования Венеции. Но сейчас членов этой семьи почти и не осталось, только старый Кристофоро и его внук, не помню имени. Они живут в своём старом палаццо, если он ещё не развалился, получают от монастыря ежемесячно сто дукатов, и раз в году благословение Великой Матери. Провернуть какую-то интригу… Вряд ли они бы могли. Да и ради чего?

– Внука зовут Клаудио, – сообщил Оттоленги. – И он очень, очень амбициозный молодой человек. Мне кажется, он знает, что в любом договоре есть слова мелким шрифтом, которые и являются самым важным в нём.

– Мелким шрифтом? – повторила аббатиса беспомощно.

– Угу, именно. И в том самом договоре, который вы получили от предшественницы, говорится, что в случае официального банкротства монастыря он будет расформирован, а земли, здания и вся собственность вернутся в род Кандиано.

– Ой, – только и смогла произнести аббатиса, опускаясь на скамейку.

– И ещё, – продолжал Оттоленги. – К какой семье принадлежала ваша предшественница?

– Торнабуони.

– Ну вот, а Кандиано всегда держали сторону их противников. В частности, женой старого Кристофоро была Лючия Фабриччако, а невеста уже упомянутого амбициозного молодого человека – из семьи Корнаро. На члена семьи Торнабуони они чихнуть не смели, а с вами им куда проще. За вами, мать Октавия, нет клана… Нет-нет, не сверкайте на меня глазами! Вы же помните, я ваш друг. И лично не заинтересован в каком-либо имуществе вашей обители, разве что баночку мёда куплю.

– За мной есть клан, – хрипло ответила мать Октавия. – И, если всё так, кое-кого ждёт неприятный сюрприз.

Полина уже приготовилась услышать очередную порцию совершенно ненужных ей, но таких увлекательных чужих секретов, но в этот момент в конце дорожки показались знакомые фигуры. Гранд-майор Фаббри и его племянник прибыли расследовать подозрительную смерть.

– Ой, почему-то мне кажется, что гранд-майор не будет рад нашей новой встрече, – шепнула Полина.

Леди Камилла согласно улыбнулась краешком губ.

И в самом деле, когда старший Фаббри увидел четверых, стоявших возле двери в винные подвалы, на лицо его появилось сложное выражение, сочетавшее досаду, почтение и некоторый… скажем вежливо, испуг.

– Такое впечатление, что с вашим приездом в наши края число правонарушений здесь резко повысилось, – сказал он с досадой. – И снова мы встречаемся на месте преступления!

– Скорее, рядом с местом преступления, – пожал плечами Оттоленги. – Мы, как законопослушные граждане, обнаружив… то, что обнаружили, немедленно вышли оттуда.

– Ну, хорошо! Гвидо, пойдём, посмотрим, что там такое. С вас, синьоры, пока снимет показания сержант Лукани.

– Минуточку, господин гранд-майор! – высокий мужчина в штатском, прибывший вместе с городской стражей, придержал Фаббри за плечо. – Прежде всего нужно снять аурограмму с двери, потом можно входить внутрь.

– Можно подумать, у вас нет наших аур! – пробурчал гранд-майор, однако остался стоять на месте.

Много времени, впрочем, это не отняло. В чемоданчике эксперта оказалось всё, что нужно, и уже через пять минут он коротко кивнул обоим Фаббри.

– Сюда можно входить. Я следом за вами, проверю следы аур внутри.

Бритоголовый, широкий как шкаф сержант активировал записывающий кристалл и стал задавать вопросы леди Камилле. Вопросы были стандартные, и Полина особо к ним не прислушивалась. Она пыталась расслышать хоть что-то через толстую дверь винного погреба, потому что уверена была: найденное тело и разлитое по полу вино – это совсем не всё. Что-то должно быть в дальних подвалах, куда она даже не заходили ни разу, без этого картинка получается неполная.

И дождалась.

Сержант Лукани только закончил опрашивать леди Камиллу, как не раз уже помянутая в этом рассказе дверь распахнулась, и наружу вышел лейтенант Фаббри, несущий на руках хрупкую женщину в чёрной рясе. Лукани жестом фокусника достал откуда-то и развернул прямо на газоне кусок чего-то вроде брезента, и лейтенант аккуратно положил туда монахиню.

– Ох, Единый! – аббатиса прижала руки ко рту. – Франческа! Она… жива?

– Жива, просто без сознания, – кивнул лейтенант. – И ещё, судя по всему, очень замёрзла. Нужны одеяла, пледы…

– Сейчас!

В чём нельзя было отказать матери Октавии, так это в умении организовать действия окружающих. Очень скоро на том же многострадальном газоне стоял шезлонг (у Полины мелькнула крамольная мысль, зачем бы оказался шезлонг в монастыре, славящемся своим аскетизмом), и в шезлонге расположили сестру Франческу, укутав её со всех сторон. Низенькая полненькая монахиня, сущий колобок с виду, водила над Франческой руками, что-то неслышное бормоча, и от её ладоней лился несильный, но явственный свет.

– Ого! – с удивлением произнесла леди Камилла. – У них и маг жизни есть среди сестёр! Неслабо…

Полина же, не отрываясь, глядела на родимое пятно размером, наверное, с половину ладони, уродовавшее правую щёку женщины и заползавшее на подбородок. «Как мог отец, родной отец, решить, что операцию делать не нужно? Он же испортил ей жизнь совсем, полностью! Вот убила бы такого! Или размножаться запретила. И туда же, на Единого ссылается, мол, лечиться – это грех …»

Франческа же глубоко вздохнула и открыла глаза; они оказались большими и голубыми, и вообще Полина поняла вдруг, что, если игнорировать пятно, то женщина очень красива. Целительница стряхнула руки и сказала аббатисе.

– Ей немедленно дайте горячего чаю, лучше даже с ложкой бренди, и вызывайте медиков из клиники, нужно госпитализировать и обследовать. Мне – полить на руки и тоже чаю.

Аббатиса кивнула.

– Говорить ей можно? – спросил гранд-майор.

Целительница смерила его взглядом.

– Пять минут, не больше.

– Я… могу говорить, – прозвучал тихий голос Франчески. – И хочу рассказать, потому что боюсь, мне это всё померещилось.

– Что же, сестра? – ласково спросила её маг жизни.

Франческа подняла на неё взгляд, и всё время, пока говорила, смотрела неотрывно, словно это круглое лицо в мелких морщинках было единственным, что держало её на свете.

– Я видела себя, понимаете? Моё лицо, точь-в-точь такое, как я вижу каждое утро, когда умываюсь. И пока я смотрела сама на себя, это… – она коснулась родимого пятна. – Это исчезало. Выцветало, пока не пропало совсем. А потом вдруг темнота – и я уже вижу вас, сестра Августа. Но между видением и темнотой было ещё что-то, только я уже забыла… Что-то очень важное.

– Вспомните потом, дорогая моя, а сейчас спите! – целительница коснулась лба сестры Франчески ладонью.

Глаза той закрылись, и тело, до этого напряжённое почти до судороги, обмякло.

– Постойте, как так – спите? – воскликнул гранд-майор. – Мне же нужно её опросить!

Племянник взял его за локоть и что-то прошептал на ухо. Старший Фаббри вздохнул, вытер лоб платком и поинтересовался ворчливо:

– Медиков вызвали?