ГЛАВА 19, · в которой много разговоров

Ужин в доме одного из важнейших венецианских нобилей Полина представляла себе совсем не так. Ей виделись белые скатерти, столовое серебро в неимоверных количествах, яркий свет, изысканная еда и светские разговоры; разодетые гости и слуги в ливреях, по одному движению брови Руджеро Контарини подающие ещё что-нибудь… этакое. Дефлопе, одним словом.

Однако всё оказалось совсем не так: помимо самого Руджеро и его жены Маргарет, было всего четверо гостей: Нора Хемилтон-Дайер с мужем, Джан-Баттистой Торнабуони, леди Камилла и сама Полина. Ужинали в небольшой столовой вполне обычными венецианскими блюдами: паста с ракушками, маринованные сардины, телячья печень. Правда, белая скатерть была, как и накрахмаленные льняные салфетки, и слуги принесли горячее, открыли вино и ушли, затворив за собой двери.

Разговор за столом вёлся обо всём сразу, лёгкий и ни к чему не обязывающий: о премьере в «Ла Фениче», о новых экзотических товарах, которые привёз из Сиама только что пришвартовавшийся корабль, о погоде, о предстоящем лете и дате открытия пляжей на Лидо ди Езоло… Когда последняя ложечка паннакотты исчезла из креманок, Нора Хемилтон-Дайер извинилась и ушла к пациентке. Хозяин дома, Руджеро Контарини предложил перебраться в гостиную и за рюмкой «Вин Санто»39 обсудить накопившиеся проблемы.

Вино было сладким, словно мёд. Пригубив, Полина отставила рюмку в сторону и посмотрела на леди Камиллу. Та кивнула.

– Если позволите, я расскажу коротко о странной истории, в которую мы оказались втянуты, а синьора Разумова сообщит о наших выводах. Возможно, мы и неправы…

– Прошу вас, экселенца, – Руджеро также отставил вино и чуть наклонил голову.

Совсем кратко не получилось, леди Камилле приходилось вдаваться в подробности. Полина слушала краем уха, разглядывая колоритную пару, хозяев дома.

Хозяев клана Контарини.

Одного из самых могущественных венецианцев и его жену.

Руджеро, могучий, загорелый, похожий на поседевшего льва, и изящная синьора Маргарет, выглядящая ровесницей Норы. Полина ещё раньше, пару дней назад нашла и прочитала информацию о ней в Сети, очень уж любопытно было, что представляет собой первая леди могущественного клана. Оказалось очень интересно. Начать с того, что венецианкой Маргарет не была – была она младшей дочерью герцога Саффолка, кузена бритвальдского короля Кристиана. Обладала магией воздуха и жизни, и в клане руководила работой семейных виноградников и виноделен. У нее за спиной две лично ею выведенных лозы и десяток золотых медалей с винных выставок по всему миру… Ну, и плюс к этому пятеро детей, что тоже немало: Джакомо, Пьетро, Витторе, Оливия и Маттео.

Очень интересная пара…

Тем временем леди Камилла закончила рассказ упоминанием того, что вспомнила и рассказала сегодня сестра Франческа, и развела руками.

– Таковы факты, разумеется, под тем углом зрения, как их увидели мы.

– Вообще-то это преступление с применением магии, то есть, сфера интересов Службы магбезопасности.

– О да! Разумеется, мы передали все сведения – ну, кроме слов Франчески о гранд-майоре, – вашему брату, синьор Торнабуони…

– Просто Джан-Баттиста, пожалуйста. И что сделал мой дорогой брат?

– Он планировал сегодня встретиться с нами, но… мы уехали из отеля в Падую, навестить сестру Франческу, – леди Камилла чуть улыбнулась. – А потом события закрутились слишком уж быстро, и мы оказались здесь вместо того, чтобы вернуться в отель.

– Понятно. Вы позволите, Руджеро, я свяжусь с братом?

Получив кивок от хозяина дома, Джан-Баттиста извинился перед остальными и вышел, на ходу доставая коммуникатор, а Руджеро Контарини повернулся к Полине.

– Синьора Разумова, вы сделали из этой странной истории какие-то выводы?

– Да, – Полина смело взглянула в львиные, жёлто-зелёные глаза. – Я считаю, что, во-первых, эти две истории связаны, а во-вторых, гранд-майор Фаббри никак не может быть тем, кто затеял всю интригу. Просто не потянет. Он прост и прямолинеен, как равнобедренный треугольник. За ним стоит кто-то, кому будут выгодны результаты.

– Ну, получение должности главы городской стражи всего региона Венеция – это совсем неплохой результат, – усмехнулся Контарини. – Я знаю пару десятков человек, которые бы за это не только душу продали, но и родную мать отдали бы в придачу.

– Да, разумеется! Я понимаю, о чём вы говорите, но уверена, что затеять сложную многоходовую комбинацию мог гроссмейстер, а не игрок городского уровня. Только играть он стал не фигурками из слоновой кости, а людьми, которые отклонились от его гениального плана. Тот же Джакомо Обелерио, например – я готова поставить сто дукатов против самой мелкой рыбёшки из лагуны, что по изначальному плану он вовсе не должен был захватывать нас с леди Камиллой, требовать встречи с синьором Морозини и делать другие глупости.

Полинины рассуждения прервал вернувшийся Джан-Баттиста. С усмешкой он сказал:

– Дамы, мой брат и в самом деле потерял вас. И забеспокоился. Вы не будете возражать, Руджеро, если Джан-Марко сейчас присоединится к нам?

– Разумеется. Я предупрежу охрану.

Руджеро тронул перстень на среднем пальце левой руки, негромко что-то сказал мигом появившемуся охраннику и с улыбкой повернулся к жене.

– Твоё мнение, моя дорогая?

Маргарет подняла бровь.

– Я согласна с синьорой Разумовой. Гранд-майора Фаббри я немного знаю, и он в самом деле слишком прямолинеен для многоходовок. Нужно подумать, кто выиграет в случае, если, во-первых, монастырские земли вернутся в частные руки, и во-вторых, семья Партечипацио должна будет оплатить давние счета.

– В том-то и дело, что выигрыши попадают в разные руки! – с досадой ответила Полина. – Ну, или я чего-то не знаю. Мы чего-то не знаем, – и они переглянулись с леди Камиллой.

Джан-Марко Торнабуони был голоден и зол, и это можно было разглядеть невооружённым глазом. Синьора Маргарет и разглядела, так что через пять минут перед ним стоял поднос с тарелками. Джан-Марко молча взялся за еду, и по прошествии нескольких минут тарелки на подносе опустели. Задумавшаяся Полина даже и не успела разглядеть, что же там было.

– Итак, дорогие дамы, почему вы меня не дождались? – спросил Джан-Марко сурово.

Леди Камилла пожала плечами.

– Думаю, это уже не важно. За сегодняшний день кое-что изменилось. Вы расскажете, синьор Контарини?

– Да, экселенца. Итак…

Слушал Джан-Марко внимательно, даже пометки какие-то делал в потрёпанном блокноте. Потом перечитал эти пометки и спросил:

– А почему вы считаете, что в случае банкротства монастыря земля будет возвращена клану Корнаро?

– Потому что так написано в договоре о бессрочной аренде, который имеется у аббатисы, – ответила Полина.

– Вы сами этот договор читали?

– Нет, конечно! Мать Октавия упомянула об этом пункте, когда мы обсуждали порчу вина.

– Упомянула… – Джан-Марко взглянул на брата. – Скажи мне, юрист, сколько способов обойти этот пункт ты видишь?

– Ни одного, – Джан-Батиста усмехнулся. – Ни одного, пока не прочту договор. Экселенца, вы можете связаться с матерью Октавией?

Леди Камилла взглянула на часы.

– Половина десятого… Поздновато, конечно, но я попробую, – и она достала коммуникатор.

Аббатиса не спала и не была на молитве. И вообще выглядела довольно странно: её белоснежная ряса была закрыта фартуком, рукава закатаны до локтей, а плат, закрывавший волосы, отброшен за спину. Заметив на лице леди Камиллы тень удивления, аббатиса усмехнулась.

– Всё произошедшее вызвало в сёстрах печаль и упаднические настроения, так что я решила поддержать их морально и испечь свой фирменный торт. Они получат его сразу после заутрени, как раз коржи успеют пропитаться.

Камилла кашлянула.

– Это… неожиданно. Надеюсь, потом вы поделитесь рецептом! Впрочем, я совсем о другом хотела спросить.

– Слушаю вас.

– Договор на землю, о котором вы говорили… Есть ли у вас копия?

– Есть…

Разговор неожиданно перебил Джан-Батиста.

– Лучше бы мне посмотреть оригинал. Могут быть магические тонкости. Я могу перейти к вам порталом, мать Октавия?

– Только не сейчас! Мне нужно… минут пятнадцать, чтобы закончить, и ещё десять, чтобы привести себя в порядок. Вы сможете открыть портал, наводя по мне?

– Да.

– Тогда через полчаса жду вызова.

Экран коммуникатора погас, и леди Камилла отложила аппарат в сторону.

– Что вы задумали? – спросила она.

– Пока ничего, – ответил Джан-Батиста. – Я должен посмотреть текст документа. Но могу сказать, что за те две или три сотни лет, что прошли после его подписания, кое-что в юриспруденции изменилось. В частности, тогда не закладывались некоторые ловушки, которыми пользуются сейчас. Посмотрим, это интересная юридическая задача.

– Если смотреть с этой стороны, то в случае банкротства и закрытия монастыря земля может быть передана и епархии? – спросила вдруг Полина. – Здесь, в Венеции, ведь очень сильна церковь Великой Матери, так? Камилла, вы помните, что нам говорил Карл Оттоленги про разговор с монсиньором Гвискарди?

– Конечно. Да, это интересная идея, монсиньор архиепископ вполне мог нацелиться на такой сладкий кусочек, как земли, виноградники и прочее. И даже закрывать монастырь не потребуется, всё равно же кто-то должен работать на винодельне? Может быть, мы напрасно так засуетились, что скажете, синьор Контарини? Если я правильно помню, Гвискарди ведь в числе ваших сторонников.

– Во-первых, Гвискарди в первую очередь на своей собственной стороне, – бледно улыбнулся Руджеро. – Это относится ко всему семейству, но монсиньор архиепископ, несомненно, особенно ревностно блюдёт личные интересы. Во-вторых, мы заинтересованы в сохранении существующего положения. Сами понимаете, если усилится позиция Гвискарди и нескольких небольших семей, к ним примыкающих, они вполне могут затеять собственную игру. До выборов дожа осталось каких-то пять лет, и это лакомый кусок.

– Разве Лоредано решил уйти? – удивилась леди Камилла.

– Он высказывал такое желание, но это было бы чрезвычайно несвоевременно! Мы – я имею в виду Совет двенадцати и некоторых других заинтересованных лиц, – мы сумели уговорить Серениссимо Принчипе не покидать пост, дабы не дестабилизировать обстановку.

Руджеро говорил ровными, гладкими фразами, которые были бы уместны в устах любого политика в любой точке мира, и Полина заскучала. Она тихо выбралась из кресла и подошла к окну. Гостиная выходила на Гранд канал, и отсюда можно было видеть многочисленные огни: окна дворцов, веранды ресторанов, фонари гондол и их отражения в воде, разноцветные светильники, украшающие фасады… Прошелестело платье за её спиной, и голос хозяйки дома негромко спросил:

– Вам нравится?

– Очень красиво, – ответила Полина. – Но я не понимаю, каково здесь жить?

– Ко всему можно привыкнуть, – усмехнулась синьора Маргарет. – Когда я вышла замуж и приехала в Венецию, мне казалась странной и неудобной эта жизнь на воде. А сейчас, предложи мне вернуться в Люнденвик, я бы отказалась, и не только потому, что здесь семья. Здесь теперь мой дом. Конечно, магу воды во много раз проще прижиться в этом городе, чем любому другому, но всякое бывает. Вам случалось круто менять свою жизнь?

Полина задумалась.

– Пожалуй, нет. Самое большое изменение – переезд из Москвы в Кембридж, но я всегда знала, что это временно, поэтому не прирастала ни к колледжу, ни к квартире, ни даже к садику, в котором сажаю крокусы.

– Кембридж, – вздохнула Маргарет. – Я заканчивала Ньюнэйм40 давным-давно…

Их негромкую и очень личную беседу нарушил голос Джан-Баттисты Торнабуони. Тридцать минут закончились, и он открывал портал, чтобы перейти в монастырь и изучить старинный договор.

Полина вернулась в кресло, взяла бокал, покрутила его в пальцах и отставила.

– Не нравится? – Джан-Марко Торнабуони посмотрел на неё с любопытством.

– О, «Винсанто» прекрасно, но почему-то сладкого не хочется.

– Кофе?

– Нет-нет, – мягко перебила его синьора Маргарет. – Кажется, я понимаю, чего просит душа нашей гостьи. Хорошего чаю, да?

Чай и в самом деле был хорошим. Полина неспешно пила его и думала о том, что отпуск получился какой-то странный. Отдыхали они так, что она лично почувствовала нестерпимое желание оказаться за кафедрой в аудитории магоматематики, пусть даже перед группой ксеноантропологов. Ленивый отпуск, dolce far niente, бесконечные процедуры, шезлонги, бассейны – где всё это? Почему она носится за неизвестным и совершенно неинтересным ей преступником, словно такса за барсуком?

«А потому что не надо врать! – правдиво ответила она самой себе. – Последний раз я пробовала ленивый отпуск лет шесть назад, и удрала из Коктебеля через четыре дня по первому же ничтожному поводу! Это тоже надо уметь, а меня учили совсем другому. Каждый делает то, чему его учили… Хотя вот, например, монахини – одна постриглась сразу после школы и по сей день моет полы, другая параллельно молитвам защитила докторскую диссертацию по алхимии, третья в погоне за идеальной лозой проехала всю страну. Наверное, и танцовщица кабаре или цирковая гимнастка могут оказаться в монастыре, если так сложится жизнь. Главное, не пытаться её ход переломить…».

Тут мысли почему-то забуксовали, Полина подняла совершенно прозрачный взгляд на леди Камиллу и спросила:

– Как зовут сестру-энолога?

– Элена.

– А у нас есть её биография?

– М-м-м… Должна лежать в сейфе в моём номере.

– Нет, это слишком долго, – Полина досадливо прищёлкнула пальцами.

– Одну минуту, – Джан-Марко, с интересом наблюдавший за тем, как работают мозги у математика, вытащил коммуникатор. – Попробуем это решить. Тисто, ты ещё долго?

– Заканчиваю!

– Синьора аббатиса рядом?

– Да.

– Передай ей коммуникатор. Мать Октавия, насколько мне известно, у вас есть досье на каждую из монахинь. Это так?

– Конечно, – лица аббатисы в коммуникаторе Полина не видела, но голос звучал так спокойно, словно её спросили, молится ли она перед едой.

– Могу я попросить вас перейти сюда вместе с Джан-Батистой, и прихватить эти досье?

– Хм-м… Вообще-то у меня были несколько другие планы, – Полина услышала негромкий смешок. – Но мне нечасто предлагают провести время поздним вечером в компании столь эффектных мужчин. Хорошо, я согласна. Откройте портал через десять минут.

Джан-Марко отложил тёмный коммуникатор и с интересом уставился на Полину.

– И что заставило вас вспомнить об этой непримечательной монахине?

– Н-не знаю, – она дёрнула плечом. – Я хочу вначале проверить, потому что… мне кажется, я там, в этом досье, видела кое-что важное, но тогда этого не осознала. А пока скажите мне, Фаббри – это старая семья?

– Старая. И очень разветвлённая, – ответил хозяин дома, молчавший так долго, что Полина успела о нём забыть. – Правда, венецианская их часть почти растворилась после многих бездетных браков, да и денег у них немного. А вот падуанская часть, как и те Фаббри, что владеют виноградниками в окрестностях Вероны – те вполне успешны.

– Виноградниками… – повторила Полина задумчиво. – Не кажется ли вам, что кривая тропинка, по которой мы идём, всё время упирается так или иначе в виноградники, вино, виноделие?

– Это естественно, – хохотнул Руджеро. – Виноделие слишком существенная часть бюджета Серениссимы, чтобы о нём можно было забывать.

– Тогда скажите мне, синьор Контарини, какое из вин этого региона считается лучшим?

– Ну, я бы так не ставил вопрос… – протянул Руджеро.

Маргарет решительно его перебила.

– «Вальполичелла классико», конечно. То вино, которое делают из винограда, собранного к северу от Вероны, от Лессинских гор до реки Адидже, в исторической зоне Вальполичелла. Разница в качестве этого вина и обычного вина Вальполичелла весьма ощутима, и это заметно по ценам, – она усмехнулась. – Очень хорошо заметно. А причиной тому – терруары и уровень урожайности. Лучший дренаж почвы, более удачная экспозиция виноградников…

«Ну да, – промелькнула у Полины мысль. – Маргарет Контарини управляет в том числе и семейными винодельнями, кому как не ей быть в курсе!».

– Спасибо, – Полина склонила голову.

Аббатиса появилась во всём блеске белоснежного одеяния, сияющих глаз и нежного розового румянца.

– Кузен, кузина, – лёгким наклоном головы приветствовала она хозяев дома. – Экселенца! – леди Камилла удостоилась точно такого же тщательно отмеренного приветствия. – Синьоры! – всем остальным скопом достался кивок. – Я к вашим услугам, как и мои досье.

На журнальном столике среди чашек появилась довольно высокая стопка картонных папок; были там и толстые, и совсем тоненькие, скрывавшие, кажется, единственную страничку. Синьора Маргарет тронула колокольчик и приказала появившимся горничным убрать чашки, кофейник и всё прочее.

– Итак, – нетерпеливо спросила аббатиса, глядя на Полину. – Кто из овечек Великой Матери заинтересовал вас, синьора профессоре?

– Сейчас скажу, – кивнула Полина. – Только ответьте сперва, вы уже вычислили, кто из двух сестёр, Элена или Ювеналия, вредили монастырю?

– Пока нет, – качнула головой монахиня. – Ювеналия больна, третий день с температурой под сорок, и даже наша сестра Лоренца, маг жизни, пока не смогла вывести её из этого состояния. А Элена начала летнюю обрезку лоз, она сейчас чрезвычайно занята.

– Летнюю? – удивилась Камилла. – Вроде бы ещё только первая декада апреля!

– Да, обычно лишние побеги и часть листьев удаляют начиная с конца апреля, но весна в том году очень тёплая, и листья начинают мешать, заслоняют грозди от света и вентиляции.

– Вот как… – протянула Полина. – Тогда я бы хотела посмотреть досье Элены.

Аббатиса точным движением вытащила из стопки папку, не тонкую и не толстую, на мгновение задержала в руках и протянула Полине. Та раскрыла картонную обложку и пропала для окружающих, погрузившись в полученные бумаги.

– Ну что же, – перехватил инициативу Джан-Батиста Торнабуони. – Поговорим пока о нашем юридическом казусе. Я изучил договор бессрочной аренды, заключённый четыреста сорок три года назад между основательницей монастыря Великой Матери в Пральи блаженной Беатой Тревизан и главой дома Кандиано синьором Клаудио по прозвищу Моноколо (Одноглазый). Не стану вдаваться в детали, это отняло бы слишком много времени, но… если коротко, то да, в случае официально признанного банкротства монастыря земля и все строения на ней должны возвратиться в руки семейства Кандиано или его преемников. Причём в договоре указаны даже условия, при которых монастырь будет считаться банкротом: неуплата по счетам в течение трёх месяцев после их выставления, недостаточное питание монахинь, а также невозможность для них заниматься творческим трудом хотя бы два часа в день.

– Ну, тогда мы можем собирать вещички, – расстроенно махнула рукой аббатиса. – По счетам мы платим иной раз и через полгода…

– И никто не протестует? – живо поинтересовалась леди Камилла.

– Нет, а с чего бы? Поставщики муки или масла свои деньги получают сразу же, они не счета выставляют, а расписки дают. А ткани, лекарства, амулеты, какие-то специфические вещи для той же пасеки или винодельни мы оплачиваем по подведении итогов года. Вино ведь не продашь раньше, чем оно созреет, и все поставщики знают, когда подходит момент платежей. Иногда и полгода ждут, мы ведь никуда не денемся.

– А откуда взялось условие насчёт творческой работы? – подняла брови синьора Маргарет.

– Это давняя история… – вздохнула аббатиса. – Если быть краткой, то в числе первых монахинь была младшая дочь Клаудио Моноколо Кандиано. Она родилась с горбом, и не могла рассчитывать на замужество, зато прекрасно пела, как написано в дневниках блаженной Беаты – «голосом слаще соловьиного». И Моноколо поставил условие, что дочь должна иметь возможность заниматься пением, а не только чечевицу перебирать вместе с сёстрами.

– А, понятно…

– Так что же, – аббатиса повернулась к Джан-Баттисте Торнабуони. – Есть ли шанс для меня и моих сестёр остаться в привычным стенах?

– А как же! – в голосе Джан-Баттисты звучало веселье. – Я же говорил о мелком шрифте? Так вот, мелким шрифтом прописаны условия для землевладельца: он получает сто дукатов золотом раз в месяц из рук настоятельница монастыря, раз в году вся его семья может подойти под благословение Великой Матери… Кстати, мать Октавия, они не пытались увеличить сумму выплат? За четыреста лет сто дукатов из весьма солидной суммы превратились почти в мелочь. Ну, во всяком случае, для тогдашнего благосостояния семьи Кандиано.

Аббатиса покачала головой.

– На моей памяти – нет. Предшественница моей предшественницы примерно девяносто лет назад записала в дневнике, что Камилло Кандиано завёл речь о повышении арендной платы, но ссылки на договор оказалось достаточно, чтобы разговор этот прекратился. Всё оговорённое они получают в срок.

– Отлично, – Джан-Баттиста ухмыльнулся, словно мальчишка, задумавший пакость. – Но там написано и кое-что ещё, и, если не сработает один из пунктов, значит, выстрелит другой.

– Да говори же, Тьма тебя побери, что там за пункты? – прорычал Руджеро Контарини.

– Первый – что в монастыре обязательно должна быть монахиня, носящая в миру фамилию Кандиано, или же фамилию рода, принявшего на себя обязательства, долги и права Кандиано. Есть среди ваших сестёр такая?

Аббатиса всплеснула руками:

– Но это не может иметь отношение к собственности на землю!

– Логически рассуждая – нет, не может. Но мы говорим о юридическом документе. Должна быть? Да. Условие выполнено? Нет. Значит, мяч на нашей стороне, и противнику засчитывается штрафной.

– Ради всех богов, Баттиста, обойдись без этой варварской футбольной терминологии! – поморщился Руджеро.

– Слушаюсь, дядюшка! – Джан-Баттиста изобразил шутовской поклон. – Но трезво смотрящий на вещи судья – если дело дойдёт до суда! – может попросту спросить у Кристофоро Кандиано, нынешнего главы, есть ли в роду женщина, готовая уйти в монастырь, подходящая по возрасту и не имеющая иных обязательств. Он скажет «Нет», и это будет чистой правдой, и значит, мяч уйдёт мимо ворот. Прошу прощения, дядюшка, вырвалось.

Руджеро проворчал что-то неразборчивое, но грозное.

– Хорошо, а второй? – жадно спросила аббатиса. – Вы же сказали, что есть и второй пункт!

– Есть, – Джан-Баттиста посерьёзнел. – И он может вас выручить, если Кристофоро рискнёт заявить о своих правах…

Присутствующие невольно затаили дыхание – все, кроме одной.

Кроме Полины. Она оторвалась от досье, обвела всех взглядом, широко улыбнулась и сказала:

– Я нашла!

– Что нашли? – недовольно спросил Джан-Баттиста, так тщательно подготовивший свою минуту славы.

– Я нашла связь между происшествиями!

Джан-Марко сочувственно сжал локоть брата и кивнул Полине:

– Рассказывайте!

– Рассказываю. Итак, нас интересует сестра Элена, энолог монастыря, которая перевелась в него три года назад из района Салерно. Вы говорили, мать Октавия, что она интересовалась только здешней лозой и именно поэтому настояла на переводе, так?

– Совершенно верно, – кивнула аббатиса. – Местный эндемичный сорт Фиор д’Аранчо. Элена говорила, что его пытались культивировать на юге, в Кампанье и, в частности, в Салерно, поскольку розовые вина из тамошних сортов у них не удаются. Но ничего не вышло…

– Это очень интересно, – кивнула Полина, ткнув пальцем в один из листов досье. – Потому что вот здесь написано, что Элена Монтанари защищала диссертацию по эндемичным сортам, сохранившимся после филлоксеры.41

– Ну да, – кивнула аббатиса. – Я о таком сорте и говорю!

– Угу. Только сестра Элена всю жизнь занималась сортами, эндемичными для зоны Салерно, понимаете? Фалангина, Пьедироссо и Аспринио. Откуда выскочила страсть к Фиор д’Аранчо?

– И это… там написано? В моём досье? – спросила аббатиса внезапно севшим голосом. – Я это пропустила? Получается, я сама привела к монастырскому винограднику вредителя похуже филлоксеры?

– Возможно, вас утешит то, что эти сведения напечатаны мелким шрифтом, – Полина пожала плечами. – Тем самым, который обычно нормальные люди не читают.

Аббатиса со стоном опустила лицо в ладони.

– Итак, Элена Монтанари, сорока лет, прибыла в ваш монастырь, – продолжала Полина; аббатисе она сочувствовала, но не слишком, очень уж серьёзные силы собрались, чтобы вытащить её из неприятностей. – Три года она работала над лозой и вином. То есть, вино, которое выставлено на продажу в этом году, делалось под её руководством, верно? Но нас интересует в данный момент не то, как она могла навредить монастырю, а то, почему бы она это стала делать. И эти сведения тоже есть в досье…

– Тоже мелким шрифтом? – хмыкнул Джан-Баттиста.

– Нет, это уже нормальным. Просто до той минуты, как наши противники начали действовать, все эти листки оставались бесполезными сведениями, не более того. Значит, что есть в досье? Элена Монтанари родилась сорок три года назад, в две тысячи сто сорок пятом году, у Лодовико Монтанари и Элизабетты, в девичестве Лонга. Оба родителя маги земли, специализирующиеся на растениеводстве, эту специализацию унаследовали все их дети, двое сыновей и три дочери. Посмотрим чуть глубже. У Элизабетты Монтанари, разумеется, тоже были родители, Пьетро Лонга и Джузеппина, в девичестве… – тут Полина снова посмотрела на присутствующих сияющим взглядом. – В девичестве Партечипацио. И тому самому Ансельмо Партечипацио, долговое обязательство которого мы с вами держали в руках, она приходится кузиной из младшей ветви. Скажите, синьор Контарини, в Венеции это считается близким родством?

– Да, – весомо уронил Руджеро.

– Ну вот. Таким образом эта задачка и решается.

– Погодите-погодите, по-моему, вы перескочили через несколько действий! – запротестовал Джан-Марко. – А мне хотелось бы разобраться досконально, мне ещё нужно понять, открываем ли мы дело о незаконном магическом воздействии.

– Хорошо, я попробую объяснить подробнее, только… – Полина смущённо потёрла нос. – Синьор Контарини, не найдётся ли у вас грифельной доски и кусочка мела? Мне так проще объяснять…

– Найдётся, синьора профессор, – кажется, Руджеро развлекался этой сценой изо всех сил.

Во всяком случае, он старательно кашлял в платок, что очень походило на попытку не заржать во весь голос.

Грифельную доску принесли. Полина взяла в руки мел, вздохнула и начертила на этой доске два круга. В первом она поставила заглавную «К» и пояснила:

– Это вы, синьор Контарини, и ваши сторонники.

– Торнабуони, Морозини, Боттарди, Градениго… Понятно, – кивнул Руджеро. – А второй круг, очевидно, клан Фальер и его сторонники, семьи Леоне, Фабриччако, Кандиано, Сагредо, Корнаро, те же Партечипацио и прочие?

– Именно! – и Полина решительно нарисовала во втором круге большую букву «F». – Правильно ли я понимаю, что семья Обелерио принадлежала к вашим сторонникам?

– Да.

– И вам изрядно на пользу пойдёт возвращение этого семейства или его части, а также обретение ими фамильного дома и немалой суммы, которую должен вернуть по закладному письму глава семьи Обелерио?

– Это не дало бы нам такого уж большого перевеса, но… да. Несомненно, пошло бы на пользу.

– А если бы монастырь, возглавляемый вашей родственницей, перешёл в руки семьи Корнаро, это ударило бы вас по больному месту?

Руджеро хмыкнул.

– Опять-таки, это было бы не катастрофично, но неприятно. Я очень не люблю ударов по кошельку, да и племянница мне дорога. Вы ведь знаете, что мать Октавия из нашей семьи?

Леди Камилла кивнула, и Полина повторила её жест.

– Да, мы знаем, – сказала она. – И, по всей вероятности, это известно вашим противникам, иначе бы для них не было никакого смысла разорять монастырь. Теперь смотрите: три года назад сестра Элена перебирается сюда. Она должна стать своей в вашей общине, мать Октавия, и она ею становится. Пару недель назад эти люди начинают действовать. Не знаю, что послужило к тому причиной или поводом, думаю, вы, Джан-Марко, это выясните, если сочтёте нужным. Но Элена портит вино, предназначенное для важных клиентов, а Джакомо Обелерио, вернее, тот, кого мы знаем под этим именем, отправляется в дорогу, чтобы предъявить права на не принадлежащие ему дом и деньги. Кроме того, на курорт приезжает авантюристка Лура Крогенфельд под именем баронессы фон Эшенбах.

– А она-то зачем? – вырвалось у синьоры Маргарет.

– Могу лишь предполагать, что в её задание входило поддержать Элену и попытаться похитить главную ценность монастыря, скульптурное изображение Великой Матери, дарованное королём Гарольдом. Вы ведь не афишировали, что реликвия отправлена на реставрацию?

– Конечно, нет! – воскликнула аббатиса.

– Но и таким уж секретом это не было…

Полина чертила мелом по доске связи и стрелки, и на миг ей показалось, что она снова в аудитории, читает курс магоматематики своим студентам, и всякие баталии между венецианскими кланами её касаются меньше, чем подсчёт числа песчинок в пустыне Гоби.

Голос хозяина дома выбил её из этого состояния.

– Минуточку, но зачем им понадобился фальшивый Обелерио? Предположим, он получил бы дом и даже въехал туда, но достаточно было бы связаться с нынешним главой рода Обелерио в той дыре, где он осел, и вся история тут же выйдет на поверхность!

– На этот счёт у меня есть предположения… – вздохнула Полина. – Только предположения, но всё же… Я полагаю, что в семье Обелерио и в самом деле есть молодой маг воды по имени Джакомо. И глава семьи решил, что им пора вернуть венецианские владения. Вы, возможно, не в курсе, синьор Контарини, – в голосе её появилась едва заметная толика яда, – но «дыра», куда перебралась эта семья – это виноградники Фалерно. Я не сомневаюсь, что вы знаете, как высоко ценится это вино?

– Ах вот как? – пробормотал Руджеро. – Это меняет дело…

Судя по выражению его лица, он начал прикидывать, каким образом привлечь столь интересного партнера на свою сторону. Полина же повернулась к юристу клана Торнабуони.

– Скажите, синьор Джан-Баттиста, если глава семьи Обелерио подаст в суд на своего родственника, незаконно воспользовавшегося залоговым письмом, в чью пользу будет решение?

– Надо полагать, в пользу главы семьи. Если он сможет доказать незаконное использование и всё прочее.

– Сколько времени и денег отнимет этот процесс?

– А-а, понятно… – Джан-Баттиста усмехнулся. – Самый длительный судебный процесс в истории Венеции длился пятьдесят два года. Было заслушано более трёх сотен свидетелей, а количество документов исчислялось тысячами. Так что вы правы, это надёжно отключит семью Обелерио от общественной жизни, к которой они, возможно, планировали вернуться.42

– Вот, значит, как? – тихо сказала аббатиса, рассматривая путаницу линий на грифельной доске. – И что мне теперь делать? Гнать Элену вон, затворять ворота и держать оборону? Боюсь, моих сорока монахинь не хватит на серьёзные военные действия…

Её дядюшка, глава клана Контарини и почти самый могущественный человек в Венеции скупо улыбнулся.

– Думаю, это не понадобится. Ты – член семьи, а значит, твоя защита в числе приоритетов Контарини. Да и потом, хотели нанести удар по нам и нашему имуществу, такое прощать не следует.

Полина поймала себя на том, что хихикает про себя, так звучало это «мы» и «нам» – словно в кресле сидит не немолодой усталый мужчина, который только что хорошо поужинал и послушал занятную историю, а всемогущий король огромного королевства, где никогда не заходит солнце. Руджеро же повернулся к Джан-Баттисте Торнабуони и кивнул.

– Ты начал пояснять, какой из пунктов договора можно использовать, чтобы опрокинуть притязания Кандиано. Продолжай!

Разумеется, по всем законам жанра речь Джан-Баттисты должны были прервать. И прервали.

Если бы это не была его жена, Джан-Баттиста бы взорвался, но Норе было простительно, и её приход он приветствовал улыбкой. Дождался, пока она усядется, чуть поклонился присутствующим, поправил воображаемую адвокатскую мантию и…

– Скажите, мать Октавия, вы ведь ведёте хроники?

– Да, конечно, – нимало не удивившись, ответила аббатиса. – Вы же читали тот самый договор, согласно ему монастырь обязан вести записи всех событий в регионе, в нашем случае – это Падуя и окрестности. Между прочим, это не просто, – оживилась она, даже чуть заулыбалась. – Ну вот возьмём, например, университет.

– Давайте возьмём, например, университет, – согласился Джан-Баттиста.

– Как вы знаете, университет является частью Падуи, и в то же время совершенно самостоятельной единицей. У них даже власть ректора приравнивается к королевской, но строго в стенах университета. Значит, мы должны писать о том, что происходит в университете, но… как бы с особыми интонациями. Или… хотя бы и клиника, где до сегодняшнего дня лежала Франческа. С одной стороны, отличная клиника, с традициями, с хорошей аппаратурой, с толпами студентов, которые приходят, горя желанием научиться спасать жизни.

– А с другой? – Нора Хемилтон-Дайер чуть наклонилась вперёд.

Полина подумала, что, несмотря на удачное замужество и возможность практиковать, когда и как ей захочется, Нора всерьёз переживает за эту самую клинику…

– А с другой, там за последние лет сорок не было приличного главврача. Даже если и приходит кто-то настоящий, его не хватает больше, чем на полгода. И то, полгода – это уже рекорд! А так в главных врачах такого крупного госпиталя, базовой больницы старейшего в Лации университета, постоянно оказывается либо жулик, либо тупица. Либо то и другое разом.

– Я сегодня говорила с профессором Дзиани, – покачала головой Нора. – Он показался мне человеком сведущим и компетентным, хотя, возможно, и не слишком опытным администратором.

Аббатиса хмыкнула.

– А как давно он в этой должности, вы спросили? И как смотрит в завтрашний день? Так я вам скажу! Профессор Дзиани назначен три недели назад, и я готова поспорить на собственную рясу против носового платка, что больше месяца он не продержится. Съедят!

Джан-Баттиста кашлянул.

– Мы поняли, мать Октавия. Действительно, сложное дело. Но ведь ваши сёстры не пишут прямо набело, сперва в черновик?

– Конечно. Согласно существующей традиции, в последний день перед Переломом года мы предоставляем годовую запись монсиньору архиепископу…

– Гвискарди?

– Да, монсиньору Паоло Гвискарди. Копия остаётся в монастырской библиотеке. Правда… – тут аббатиса вздохнула. – В этом году, наверное, нам придётся оставить у себя черновик.

– Почему же?

Вид у Джан-Баттисты Торнабуони был такой довольный, что Полина поняла: вот она, загвоздка! Вот именно сейчас они узнают ту самую мелкую деталь, которая позволит сказать синьору Кандиано: «Подите прочь!».

– Потому что хроники – чистовик, конечно! – записываются на листах пергамента, особым образом сшитых шёлковым шнуром и пропечатанных.

– Примерно так, как прошиваются нотариальные документы?

– Совершенно верно, именно так!

– Но в чём же проблема?

– Матерь Великая, да в том, что пергамент должного качества делают всего две фирмы, одна в Риме, называется «Камо Грядеши», вторая в Авиньоне, в Галлии, под названием «Цезарь». И римская фирма…

– Которая «Камо Грядеши»? – уточнил Джан-Баттиста.

– Именно! Они объявили, что поднимают цену вдвое. Вдвое! У нас были отложены деньги на закупку пергамента, но теперь их хватит только на половину, – аббатиса махнула рукой и, видимо с горя, допила остававшееся в её бокале «Винсанто».

– А «Цезарь»? – Джан-Марко, уловив кивок брата, осторожно подлил даме ещё вина.

– А у них изначально цены были выше. Так что деваться нам некуда, – сухой смешок сопровождал эти слова. – Монсиньор, разумеется, получит документ, оформленный должным образом, а в нашей библиотеке, надеюсь, всегда будут цениться сведения, а не дорогостоящее оформление, – аббатиса хмуро посмотрела на Джан-Баттисту. – Однако, синьор Торнабуони, мне казалось, это вы собирались говорить о договоре! А сами расспрашиваете меня об одной из монастырских традиций, которая никакого отношения к нашим бедам не имеет.

– Вы совершенно правы, мать Октавия, – Джан-Баттиста почтительно поклонился. – Я возвращаюсь к нашему вопросу. Итак, договор был подписан четыреста сорок три года назад, в одна тысяча семьсот сорок пятом году, со стороны землевладельца – тогдашний глава тогдашним главой семьи Кандиано, Клаудио, прозванный прозванным Майяле43, со стороны монастыря – настоятельница настоятельницей, которую звали так же, как и вас.

– Мать Октавия, – кивнула аббатиса. – Каким бы ни было мирское имя, мы теряем его, придя в монастырь. Каким бы ни было имя в монашестве, становясь настоятельницей, сестра принимает имя Октавия.

– Немного неудобно, вам не кажется? – подал голос Руджеро Контарини.

Собеседники посмотрели на него с равным недовольством и вернулись к обсуждению самого животрепещущего вопроса, договора без малого пятисотлетней давности. «Что-то такое очень неожиданное у Джан-Баттисты на уме», – подумала Полина и покосилась на его жену. Нора посмеивалась, покачивая на кончике ступни ярко-красную туфельку.

Джан-Баттиста прошёлся по гостиной дома Контарини, явно представляя себя в зале суда, и резко повернулся к аббатисе.

– Должен вам сообщить, матушка, что это совсем не так!

– Что именно… не так? – голос женщины слегка дрогнул.

– Да почти всё! И прежде всего то, что договор от пятнадцатого апреля тысяча семьсот сорок пятого года не был новым документом! Он лишь подтверждал старый договор, на двести с лишним лет старше… Да-да, именно так! От ноября одна тысяча пятьсот семнадцатого года.

– Подожди, Баттиста! – загремел Руджеро. – Ты сбил с толку всех, и почтенную мать Октавию в том числе. Что значит – на двести лет старше?

– То и значит, – пожал плечами Джан-Баттиста. – В начале шестнадцатого века земли эти, арендованные монастырём, не особо ценились. Семье Кандиано они достались как приданое за одной из невесток, ценности в них на тот момент никто не видел, поэтому на предложение об аренде глава семьи ответил согласием. Первоначальный договор переписывать никто не стал и, я подозреваю, никто его особо и не читал. Добавили пункты о получении благословения семьёй Кандиано, о «творческой работе» для сестёр, и на этом остановились.

– Хватит, – сказал Руджеро, и все немедленно замолчали, даже синьора Маргарет, шёпотом комментировавшая для леди Камиллы все обсуждения. – Какой пункт ты нашёл, говори быстро!

– Пергамент, – мгновенно ответил Джан-Баттиста. – Мелкий шрифт, экселенц, вернее, мелкий и особо витиеватый почерк писца. По договору семья Кандиано должна полностью удовлетворять потребности монастыря в наилучшем пергаменте.

Мать Октавия прижала руки к груди, икнула и осела в кресле…

Нора покачала головой, приложила пальцы к запястью аббатисы, посчитала пульс и усмехнулась.

– Всё в порядке, сейчас она придёт в себя.

– Я… уже! – послышался слабый голос. – Повторите, прошу вас, синьор Торнабуони, что вы сказали?

– Я сказал, что по договору, подписанному сторонами в начале шестнадцатого века и полностью подтверждённому в середине века восемнадцатого, семья Кандиано должна поставлять арендатору пергамент в том количестве, какое затребует монастырь. Разумеется, с подтверждением потребности. Как давно они выполняли этот пункт договора, мать Октавия?

– На моей памяти – никогда, – аббатиса тряхнула головой и выпрямилась в кресле. – Надо полагать, с появлением бумаги и книгопечатания стала казаться глупой сама идея, что кому-то может понадобиться пергамент. И вы считаете, что на этом можно обосновать отказ в возвращении земли?

– Я сам почту за честь вести этот судебный процесс! – широко улыбнулся Джан-Баттиста. – Только, боюсь, до слушания дело не дойдёт. Они сдадутся раньше.

***

Гости из дома Контарини расходились поздно. Огни на Гранд Канале погасли, часы Гигантов пробили половину третьего, ни единый звук не нарушал тишину дремлющей Серениссимы, кроме, разве что, плеска волн о каменные ступени.

Джан-Баттиста вместе с женой порталом проводили аббатису в монастырь. Его брат сделал то же самое для леди Камиллы и Полины. На прощание супруги Контарини пригласили обеих дам на костюмированный бал в честь Бельтайна44. Сославшись на то, что их обеих ждут дела в Люнденвике, они отказались, леди Камилла с некоторым сожалением, Полина же с огромным облегчением.

Уже в отеле, отпирая дверь своего номера и отчаянно зевая, Полина сказала:

– А мы ведь так и не узнали, кто всё это затеял? Фаббри слишком прост, монсиньор Гвискарди слишком велик…

– Уверена, что Джан-Марко не преминет появиться и раскрыть все карты, – леди Камилла зевнула в ответ, деликатно прикрывая рот ладонью. – Спокойной ночи!