Глава 20. Ритуал

Таша завершила свой напев практически незаметно — мелодия просто растворилась в воздухе, как растворяется утренний туман над рекой, когда выходит солнце. В зале на несколько секунд стало очень тихо. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать.

Азарель моргнул, а я вновь поймала взгляд Изольды и опустила ресницы на пару секунд, подтверждая, что все идет по оговоренному нами плану. Каэль незаметно удалили затычки, будто бы лишь зачесывая назад слегка растрепавшиеся пряди на плечах.

Азарель слегка нахмурился и повел плечами, сбрасывая накопившееся в них напряжение. Это было едва заметно — короткое, почти неуловимое движение, как у человека, который задремал на минуту и сейчас возвращается обратно. Он сидел прямо, вежливая улыбка все еще на лице, бокал в руке — все выглядело совершенно естественно. Только если знать, что искать, можно было заметить эту секунду когда магия русалочьей песни взяла свое.

Принц поднял свой бокал — неторопливо, будто завершая какой-то давно начатый жест.

— Так мы договорились, лорд Дуат, — произнес он с той же приятельской непринужденностью, с которой, обсуждал с местными погоду или цены на зерно. — Ритуал завтра утром. В моем присутствии.

Азарель посмотрел на него слегка растерянно, а после взгляд бывшего мужа скользнул ко мне. Я видела, как его пальцы чуть крепче сжали ножку бокала. Одно движение. Он взял себя в руки раньше, чем я могла ожидать. Было очевидно, что такой исход ему совсем не по душе, но он был убежден, что действительно дал на это согласие минутой ранее.

— Разумеется, — сказал он наконец. Голос был ровным, спокойным. — Как и договорились.

Таша в своей бочке смотрела на него с такой откровенной ухмылкой, что мне захотелось накинуть на русалку полотенце, чтобы она нам все не испортила.

Утро пришло серым и тихим.

Я встала раньше всех — просто потому, что опять практически не спала. Лежала, смотрела в потолок и слушала, как таверна дышит вокруг: скрипят половицы под чьими-то осторожными шагами в коридоре, потрескивает фитиль в фонаре у лестницы, где-то далеко, за огородами, кричит петух. Привычные звуки. Я знала их все наизусть — каждый скрип, каждый запах, каждый угол этого места, которое стало моим домом.

Перстень дракона все также крепко охватывал палец и слегка вибрировал. Свечение исчезло как только я покинула общество бывшего мужа. Я гадала — испытывает ли Изольда ту боль постоянно?

Сегодня все должно было измениться.

Я встала, в утренних сумерках, не зажигая свеч, привела себя в порядок и спустилась на свою кухню. Разожгла печь, поставила воду. Некоторое время я стояла, смотрела на резвящегося среди дров саламандра и думала о том, что есть какое-то спокойствие в этом — в том, что печь горит, вода нагревается, тесто можно замесить прямо сейчас и к завтраку оно подойдет.

К тому моменту, как в зале начали появляться люди, у меня был готов завтрак. Хлеб, каша с маслом, холодное мясо со вчерашнего ужина, мед в глиняной плошке. Я накрывала столы и думала, что занятые руки — это лучшее лекарство от всего, для чего еще не придумали другого.

Азарель с Изольдой спустились последними.

Он был безупречен — как всегда, как будто привез с собой целый штат слуг и готовился к выходу в свет. Темный камзол с серебряными пуговицами застегнут до последней, волосы убраны без единого выбившегося локона, идеальная осанка. Он оглядел зал и остановил взгляд на мне ровно на столько, сколько требовала вежливость.

Изольда шла чуть позади. Бледнее, чем была вечером, но собранная. Правую руку она держала прижатой к животу. Перчатки были на месте.

Каэль уже сидел у окна с кружкой в руке и видом человека, у которого нет решительно никаких планов на утро, кроме как смотреть на улицу. Двое его людей расположились так, будто выбрали места случайно — один у дальней стены, другой около лестницы, обоих он успел представить мне.

— Приступим? — спросил Азарель, отмахнувшись от предложенного мною завтрака. Голос легкий, почти скучающий. Будто предстояло не окончательно расторжение брака, которого он сам так хотел.

Я сделала глубокий вдох и, сняв передник, вышла из-за стойки. Мы с Каэлем заранее обсудили, что проводить ритуал будем в снятой им комнате.

Я не знала, чего ждать от ритуала разрыва.

Прежняя Виолетта, чье тело я носила и чьи страхи иногда просыпались во мне среди ночи безо всякого предупреждения — она, наверное, знала. Она прожила в этом мире всю свою жизнь, слышала разговоры, может быть, даже была свидетелем однажды. Но мне эти знания не достались. Я стояла и просто смотрела.

Азарель поднял руки.

Это было красиво — надо отдать ему должное, даже сейчас, даже зная то, что я знала. В нем было что-то от той древней, настоящей породы, о которой в моем прошлом мире только писали в книгах, да и то больше в сказках, чем в серьезных изданиях. Я могла понять почему Виолетта влюбилась в мужа и была так разбита его холодностью и предательством. Было в нем что-то нечеловеческое — в точности движений, в том, как магия отзывалась на его жесты без усилий, без видимого напряжения, как отзывается инструмент на руки мастера, который работает с ним всю жизнь.

Губы его двигались почти беззвучно, но даже те немногие слова, что были слышны оставались мне непонятны. Пальцы складывались в жесты — сложные, многоступенчатые, такие, которые явно не выполнить без тренировки. Я следила за руками и видела то, чего он, наверное, не собирался показывать: они двигались чуть резче необходимого. Порой плавность сбивалась едва заметным резким движением, но тут же он возвращал себе контроль. Он знал, что делает, но он не хотел этого делать вот так.

Я слушала тихие слова заклинания и чувствовала, как перстень на пальце начинает теплеть. Не обжигать, как раньше, — просто теплее, чем должен быть металл. Повинуясь молчаливой просьбе дракона я протянула ладонь с перстнем к нему.

Азарель произнес что-то — одно слово, резкое, ударившее будто хлыст, — и положил ладонь поверх моей.

Кольцо вспыхнуло.

Яркая вспышка заставила меня зажмуриться и за закрытыми веками все стало красным, почти оранжевым, как будто смотришь на солнце сквозь сомкнутые пальцы. Кто-то в зале тихо втянул воздух. Я почувствовала, как тепло стремительно нарастает, поднимается по руке вверх — и так же стремительно уходит.

Я открыла глаза.

Перстень на пальце был таким же как раньше. Тусклым, холодным, совершенно обыкновенным — просто металл с красными камнями и искусной резьбой.

Я смотрела на него несколько секунд. Потом взяла двумя пальцами и медленно, аккуратно стала стягивать, не до конца уверенная, что здесь не было никакого подвоха.

Подержав еще пару мгновений, будто прощаясь, протянула его Азарелю.

— Полагаю, — сказала я ровно, — на этот раз брак действительно расторгнут. И я тебе больше не жена.

Это были его слова. Первое, что я вспомнила о нем, когда пришла в себя в этом мире. Те слова, что когда-то разрушили и в итоге убили несчастную Виолетту Дуат. Я не удержалась — и не слишком об этом жалела.

Что-то острое и быстрое мелькнуло у него в глазах. Он взял перстень и посмотрел на него — на секунду дольше, чем требовалось. Потом еще на секунду. Я видела, как он смотрит на темные камни, и думала, что понятия не имею, что именно он там ищет — подтверждение, что все прошло так, как он планировал? Что-то, чего не должно было быть?

Он поднял глаза на меня. Тени в его взгляде испугали меня, заставив сделать малюсенький шаг назад и тут же почувствовать на плече крепкое пожатие Каэля. Лицо Азареля снова стало вежливым и немного скучающим.

— Окончательно, — согласился он.

Я ждала, что что-то почувствую после ритуала. Боль. Облегчение. Но не изменилось ровным счетом ничего.

Лишь необъяснимая легкость, ведь я избавилась от перстня, что так тревожил меня все предыдущие недели. Ощущение, будто что-то очень тяжелое, к чему я так привыкла, что перестала замечать его вес — перестало давить. Как снимаешь плащ, который носил весь долгий день и уже давно забыл, что он на тебе, а потом вешаешь его на крючок и выпрямляешь плечи — и только в этот момент понимаешь, как устал.

Я стояла и дышала.

— Принести всем что-нибудь выпить? — спросила я и услышала собственный голос — спокойный, ровный, совершенно обыкновенный. — В любом случае мне стоит вернуться к посетителям.

Никто не ответил, а я первой покинула комнату, не сильно заботясь, что для Азареля это могло выглядеть побегом.

Я дошла до кухни.

Поставила греться воду. Взяла с полки кружки — одну, вторую, третью, поставила их в ряд на столешницу. Взяла четвертую.

И опустилась на табурет.

Не от слабости. Первым пришел запах. Не привязанный ни к чему в моей кухне — чужой запах, который тело помнило, а я нет. Что-то теплое, смолистое, при этом со сладостью полевых цветов и мокрого дерева. Лес после дождя, или берег. Странно знакомое, безопасное. Воспоминание от которого заболело сердце. С такой тоской раньше я вспоминала только старый домик своей бабушки, где провела детство.

Потом — голос. Не слова, только интонация — низкая, спокойная, ровная, как у человека, который привык говорить в тихих местах и не видит причин повышать голос. Я не могла бы сказать, мужской он или женский. Просто голос, который прежняя Виолетта слышала часто — слишком часто, чтобы я не почувствовала тоски.

Комната. Потолок с темными балками, широкими, старыми, с засушенными пучками трав, подвешенными на тонких веревках. Я никогда не видела этой комнаты. Я узнала ее так ясно, что на секунду потеряла ощущение, где нахожусь — здесь, на табурете в кухне своей таверны, или там, на полу под этими балками, маленькая и совершенно беззаботная.

Чьи-то руки. Широкие, с мозолями, теплые — держат детские пальцы, осторожно, как держат что-то хрупкое и очень важное. Я не знала, кто, но догадалась, что это был ее отец.

Страх — старый, давно осевший на дне, настолько глубоко проросший в душу и тело, что стал частью каждого дня — на секунду поднялся со дна. Потом снова ушел. Медленно. Как волна, что навсегда оставила этот берег.

Я сидела, смотрела на свои руки, лежавшие на коленях, и дышала. Медленно. Позволяя воспоминаниям занять положенные места. Имена. Места. Лица.

В дверь тихо постучали — один раз, негромко, вопросительно.

— Войди, — сказала я.

Таша выглядела будто бы слегка неуверенной. Опустила бочку прямо на пол рядом со мной, аккуратно, почти без плеска — что для нее было проявлением особого старания. Устроилась, перегнулась через край и нашла мою руку. Взяла. Сжала прохладными пальцами.

Ничего не сказала, лишь слегка улыбнулась.

Я смотрела прямо перед собой — на чайник, который начинал тихонько посвистывать, на полки с кружками и тарелками, на пучок засохшей мяты над окном, который я повесила на прошлой неделе и все еще не решила, оставить его или убрать. Самые обыкновенные вещи. Мои. Принадлежащие только мне, но лишь благодаря той, другой Виолетте. Свободной рукой я смахнула одинокую слезинку, что покатилась по щеке и улыбнулась Таше. Все это почти закончилось.

В зал я вернулась с подносом: кружки с горячим, хлеб с медом и блюдце с орехами, которые я насыпала просто потому, что руки взяли их сами. Таша вернулась вместе со мной и заняла привычное место, втянув в беседу одного из постояльцев, что все косился на драконов заинтересованным взглядом.

Азарель больше не смотрел на меня. Он сидел рядом с Изольдой — развернувшись к ней всем корпусом, чуть наклонив голову, с той особенной внимательностью во взгляде, которая когда-то казалась Виолетте настоящей заботой. В моей памяти больше не осталось пробелов и теперь я знала все о чужой жизни, будто бы только-только прочитала ее всю от первой до последней страницы.

Дуат говорил что-то и в его интонациях была та самая мягкость, тот самый низкий задушевный тон — теперь я точно знала его. Когда-то Виолетта очень хотела слышать его почаще.

Сейчас я слышала его и думала: интересно, он вообще умеет вести себя с женщинами иначе.

Я поставила кружки и проходила мимо Изольды, когда она подняла на меня глаза.

Я не успела отвернуться.

Секунда — может, меньше. В ее взгляде было что-то, чего я не ожидала там увидеть. Не то холодное спокойствие, которое она носила как броню, и не вежливое безразличие человека, которому нет до вас дела. Облегчение — живое, усталое, почти беззащитное. Оно мелькнуло и исчезло раньше, чем она успела его убрать.

На ее руках не было перчаток. Не было ожога. Боль отступила. И как я знала, Каэль уже успел согласиться предоставить ей гарантии, о которых просила драконица.

Я отвела взгляд.

— ...отложи до завтра, — донеслось до меня, когда я уже отходила — обрывок ее фразы, обращенной к Азарелю, тихий, почти просящий. — Я прошу тебя. Не хочу делать этогоздесь .

Каэль подошел сам — негромко, как всегда, будто просто оказался рядом в силу какого-то случайного стечения обстоятельств. Встал чуть сбоку и немного впереди, так, что между мной и столом, где сидел Азарель, оказалось его плечо.

— Как ты? — спросил он негромко.

Я подумала секунду.

— Странно, — ответила я честно. — Но все прошло именно так, как ты и говорил.

Он кивнул, продолжая всматриваться в мое лицо. Не сказал, что все будет хорошо. Не сказал, что я хорошо держусь. Не сказал ни одной из тех фраз, которые люди говорят, когда не знают, что сказать, и которые всегда звучат немного избитыми. Он просто стоял рядом, и в этом молчании было что-то такое, за что я была ему благодарна сильнее, чем за любые слова.

Я смотрела в ответ. На линию скулы, на то, как он держит кружку — без усилия, привычно, большим и указательным пальцами. На едва заметную вертикальную складку между бровями, которая появлялась, когда он думал о чем-то, и которую я уже научилась замечать за эти несколько недель. На то, как он стоит, будто защищая меня от всего в этом зале и в то же время оставляя мне достаточно свободы.

Я совершенно не знала этого человека и в то же время мне казалось, что за все это время я успела узнать его достаточно.

И то, что вместо всех возможных страхов больше всего я боялась того момента, когда он навсегда уедет из «Двух котлет», все же заставило меня отвернуться и вернуться в кухню. Прервать наш безмолвный диалог.

День шел медленно — с той особенной вязкой медлительностью, которая бывает у дней, когда ждешь вечера и при этом совсем не хочешь, чтобы он наступал.

За обедом Азарель сообщил, что его люди прибудут к вечеру, и с утра они уже покинут Вилку. Голос спокойный, деловой, без единой лишней интонации. Улыбка на его лице была совершенно обыкновенной — легкой, немного скучающей, как у человека, который уже мысленно уехал и только ждет, когда можно будет сделать это физически. Он разговаривал с Каэлем о дороге, о погоде, о том, что ближе к горам в это время года раскисают тракты — светски, непринужденно, как разговаривают люди, которым нечего делить. Пару раз даже сделал мне комплименты, оценив кухню таверны.

Три раза за день он оказывался в нескольких шагах от меня. Первый раз — у стойки, когда попросил еще вина, хотя еще вчера не брезговал распоряжаться мною лишь движением руки. Задержался, пристально рассматривая меня и заставляя мурашки пробежать по спине. Второй раз — в коридоре у кухни, куда заглянул якобы в поисках Изольды. Третий — у входной двери, где он стоял и смотрел на улицу, и когда я проходила мимо с охапкой дров, сказал что-то про то, что похолодало.

Каждый раз это выглядело случайно.

Каждый раз рядом оказывался Каэль. С кружкой. С книгой, которую он так ни разу и не открыл за весь день. Однажды просто стоящий у окна, но не сводящий с нас взгляда.

Вечером, когда во дворе послышался стук копыт и голоса, я работала на кухне.

Голоса во дворе становились отчетливее — прибыли люди Азареля, судя по тому, как один из людей Каэля говорил с ними коротко и ровно, без привычных для деревенских оборотов и вопросов. Я слышала это краем уха и продолжала нарезать овощи.

И тут поймала себя на пении.

Мелодия была тихой, почти неслышной, я напевала что-то себе под нос, и сначала решила, что это одна из тех вещей, которые Таша раз за разом пела последние дни — у нее был обширный репертуар. Но нет. Эта была другой. Незнакомая мне — ни один мотив из моей прежней жизни так не звучал, в нем была какая-то старинная, немного покачивающаяся интонация, как у колыбельных, как у песен, которые поют не для того, чтобы их слышали, а просто потому, что их пели еще наши бабушки.

Прежняя Виолетта знала эту мелодию. Кто пел ее ей — я пока не знала. Но запах, который пришел вместе с ней, был теплым и смолистым и немного речным.

Я стояла у плиты и тихо пела чужую песню, которая звучала как самая родная из всего, что у меня было в этой новой жизни.

Дорогие читательницы, спасибо что читаете и поддерживаете историю Виолетты!Сейчас я возьму небольшую паузу, сделав перерыв перед следующей частью. Финал уже совсем близок и скоро мы с вами вместе уже пройдем этот путь до конца!